Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Пути повышения платежеспособности предприятия курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Пути повышения платежеспособности предприятия курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Пути повышения платежеспособности предприятия курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Вот я говорю, человек сразу становится неприятен. Реферат Нины Фокиной прошел успешно, и этот успех еще более подстегнул Сергея. Так что утешайся тем, что в тебе слишком много разума.

И снова удар — в блок! И снова… вдруг тихо, кулачком влево. Вадим никогда не бывал в кузнечном цехе и вызвался пойти вместе с Балашовым. Но в троллейбусе, который идет от библиотеки до Калужской четверть часа, мысли о завтрашнем дне накинулись на него, как стая гончих, спущенная со своры. И их надо учить. — Боится, что возьму ее под руку». — Это все фокусы. Эти тяжелые черные трубы уже лежали в траншеях, и работа студентов заключалась в том, чтобы засыпать траншеи землей. Он протянул Лене ее портфель, который до сих пор держал в руках. Учеников у тебя нет. Они условились во вторник вечером пойти в кино. Я не позволю производить над собой эксперименты! — Он говорил теперь очень громко и уверенно и размахивал кулаком, точно нацеливаясь самого себя ударить в подбородок. В общем, должен быть немного актером. Ведь там, где вы будете работать, тоже будут дети и их надо учить… — Какие же дети в лесу? — сказала Оля тихо. Она говорила все о пустяках, о фразах и привела такое количество мудреных словечек из учебника «Теория литературы», что речь ее показалась Вадиму на редкость путаной и скучной не меньше, чем сама повесть.

А тема эта настолько важна, тем более в работе о Пановой, что ее нельзя мимоходом — понимаешь? Он совершенно прав! И он обещал дать мне некоторые теоретические материалы, журнальные статьи, о которых я не знала.

— И что это вообще за трагический тон? Ну — четверка, ну и что? — Ах, ты не знаешь — что? Ты не знаешь, что персональная стипендия не дается студентам, имеющим четверки? И я пересдам! Сегодня же договорюсь с Сизовым и после сессии пересдам.

На улицу вышли большой группой, но пока Вадим дошел до метро, у него остался только один попутчик — самый юный член литературного кружка, Игорь Сотников. Интересно, должно быть… — Я помню, — сказал Вадим, — кажется, это еще Палавин предложил? — Да-да.

Помолчав, он сказал: — Разве можно это писать? Хотя командир наш, гвардии майор Ершов, сказал, что я правильно сделал.

— Настоящее горе, виной которому он один! — А я во многом виню и девушку. У Сретенских ворот он поднялся: — Ну, будь здрав! Мне тут сходить. — Я был в таком состоянии тогда, после истории с этой женщиной… моей первой женой… — Неправда! Зачем теперь еще изворачиваться, кривить душой? Ведь… — Сизов смотрит на Козельского в упор.

На озере Севан они прожили десять незабываемых дней, осматривали стройку Севангэса, бродили по прибрежным горам, знойным и ярким, как все в Армении.

И сейчас же, немедля, сесть за реферат и закончить его как можно скорее, чтобы успеть прочитать его до ученого совета в НСО.

Как вы находите? — Что ж, это разумно, Борис Матвеевич, — с серьезным видом кивнул Сергей. Как мы ни убеждали: надо, мол, остаться в Москве, чтобы поступить в вуз, пока хоть на вечернее, — она хочет в Лесотехнический, — все было напрасно! «Успею еще, вся жизнь впереди. :

В свободной руке он держал пакет с мандаринами. Вадим никогда не видел ее в таком волнении, она чуть не плакала.

Лена ушла назад, и через несколько минут Вадим услышал голос Нины Фокиной: — Ленка, нам прямо! Куда ты? И голос Лены: — У меня горло разболелось, девочки.

И вдруг она села в снег под деревом и сказала, что здесь ей хорошо и дальше она не пойдет.

Разве ваш Толокин похож на живого рабочего, комсомольца? Ведь он говорит все время очень правильно, как по газете, — а ему не веришь, потому что он не живой, а как будто из фанеры склеенный.

— Понимаешь, у меня все время, все эти годы было какое-то чувство вины перед заводскими ребятами — вот ушел, оторвался от них, забыл вроде… А они не забыли меня, помнят! И завод помнит.

Он ходил быстрыми шагами по коридору, сложив крепко сцепленные руки за спиной и нахмуренно глядя в пол.

А на поверку выясняется, что хорошо-то по краям, а в середке неважно. — Да, я назвал Козельского схоластом, я сказал, что он мелкий и желчный человек и балласт для литературы. А я хочу подумать над новыми советскими книгами, постараться понять, что в них хорошо, что плохо, и пусть моя работа будет еще не глубокой, не всегда убедительной, но она будет искренней, верно направленной и нужной. Он сказал, что сегодня звонили из заводского комитета комсомола, приглашали прийти завтра, часам к трем. Он не сумел бы остаться спокойным и неминуемо наговорил бы лишнего — того, о чем следовало говорить не на таком вечере и не теперь. Ведь как он мечтал сначала в эвакуации, а потом в армии об этом мирном рабочем столе, о книгах, о тишине секционного зала — обо всем том, что стало теперь повседневной реальностью и буднями его жизни! Уже ко второму курсу это ощущение полноты достигнутого счастья сбывшейся мечты стало тускнеть, пропадать и, наконец, забылось. Я ему звонил. Вот когда стало легко учиться. — Лена, — сказал Вадим, — а почему ты пошла в педвуз, а не в консерваторию? — Ты, Вадим, не понимаешь! А как я могла пойти в консерваторию, когда у меня еще не было вокальных данных? Это ведь не сразу выясняется. Он сейчас же купил коробку папирос. — Вы, наверное, не рады, что к нам приехали? Почему-то он не мог вымолвить ни слова и только кивал. Ну, ну?. Глубокий ров с горами бурой земли по краям, который так безобразил улицу и казался уродливым шрамом, теперь исчез. Тот уходит, благодарно кивая. Валюша быстро выбежала к трибуне и, вся сияя улыбкой, радостно проговорила: — Я совсем немножко. Вообще, откровенно говоря, я думал, что НСО что-то более интересное… — Так. Постой, я говорю!. Их встречает мать Сергея, Ирина Викторовна. Они проталкиваются сквозь толпу студентов, со всех сторон слышатся возбужденно-веселые голоса, смех и рябит в глазах от множества знакомых и незнакомых радостных лиц, белых, красных, голубых платьев… И вот раздаются в отдалении глухие удары — это бьют кремлевские пушки. А во-первых, мы празднуем сегодня бракосочетание наших уважаемых Петра Васильевича Лагоденко и Раисы Ивановны Волковой. Вот — оказывается, недостаточно. Вообще надо быть проще, ясней. — Просто наивно! Разве я могу сказать в двух словах обо всех своих планах, о будущем? Да я и не ломаю себе голову над этим.

— Что это у вас… — Ничего у нас! — грубо ответил Сергей. Мало вероятно, но… может быть, Вадим, что у Веры Фаддеевны рак легкого.

— Позже кого? — Позже Пушкина, Борис Матвеевич, — вдруг сказал Кречетов. Вдруг он увидел ее впереди, в третьем ряду, она сидела рядом с Сергеем, и они оба сейчас смотрели на Вадима и жестами приглашали его пересесть к ним.

— Дима, что ты там ищешь? — спросила вдруг Вера Фаддеевна. Подойдя к креслу Козельского, спрашивает отрывисто: — Ты хочешь, чтоб я говорил за все сорок лет? Да? — Да… ну… — бормочет Козельский, слегка отклонившись назад. Он на всех кричал, не ходил, а бегал и все делал сам. :

За рекой, на аэродроме, весь день гудят моторы.

— Мы должны быть вместе, Вера Фаддеевна. — И хорошо. — У тебя плохой обмен. — Обязательно. — Я звонил тебе утром, — говорит Вадим. В папахе, с маузером… Я просил тебя где-то меня устроить, тебе было некогда, но ты сказал: если хочешь, едем со мной на фронт.

Да что не удалось — провалилось… Доклад получился настолько вялый, примитивный, что Вадим, читая его, ужасался: как мог он так написать?! Все эти «простые и понятные» фразы и обороты, которые он так долго, старательно сочинял, теперь казались ему главным злом: именно они-то создавали впечатление серой, унылой примитивности.

Моют где-то окна, испуганный голос кричит: «Соня, не высовывайся далеко-о!», и другой весело откликается: «Я не высо-о-о…» Три часа дня. В полуночном Венском лесу и в диких горах Хингана ему вспоминалось: Замоскворечье, Якиманка, гранитные набережные, старые липы Нескучного сада… И вот все вернулось к нему. Их юные лица загадочны и надменны. А в отдельных местах, которые ему самому нравились, он поднимал голову и, не сдерживая улыбки, мельком оглядывал зал. В это время Кузнецову позвонили из инструментального цеха, сообщили, что бригада Шарова закончила всю токарную работу для цеха 5 на неделю раньше срока. — И как-то грустно… — Почему же грустно, Оля? — спрашивает Вадим удивленно. — Серьезный же разговор, понимаешь… Вот я, например, убежден, что наша почтенная аспирантка Камкова — педагог просто никудышный. Машина въехала во двор и остановилась перед подъездом с тускло освещенной вывеской: «Приемный покой». И он шел, размахивая руками, улыбаясь вспомнившимся вдруг словам из разговора с Козельским и даже с удовольствием повторяя их вслух: «Я уж, Борис Матвеевич, как-нибудь сам справлюсь!.

Они внимательно прочитали повесть и выступили с очень серьезным, дельным разбором. В крайнем случае ну… можно похлопотать. — Заладила тоже: «счастлив, счастлив»! Надо выяснить сперва, что такое вообще счастье.

Вадим смотрел в ее ясные, улыбающиеся глаза и, разминая пальцами папиросу, напряженно думал: «Если бы мы были вдвоем, ты никогда бы этого не сказала. — А как ты, например? — Я после скажу. А сейчас, должно быть, светло… Ведь окна какие, громадные там окна… В этот вечер в общежитии праздновался «объединенный день рождения».

— Познакомься, Вадим, это моя сестра, — сказал Андрей, — Елочка. Он начинает ходить по кабинету, крепко сцепив руки за спиной, глядя вниз. :

Она произнесла это с гордостью. Но надо еще самому быть настоящим человеком. Теперь о Гоголе.

— Чем же он ценный, ну-ка? — спросил Лагоденко, усмехнувшись. Вадиму нравилось его скуластое, веселое лицо, его неизменная жизнерадостность, его улыбка, сверкающая всеми зубами — белыми и плотными, как зерна в кукурузном початке.

И вот Спартак сказал: — Мы должны были рассмотреть сегодня еще одно заявление о даче рекомендации в партию — заявление Палавина. Он в глаза не видел настоящего цеха, он, гражданин индустриальной державы, самой могучей в мире.

А лыжи брать? — Не надо, у Андрея есть. Вот он стоит перед дверью в шинели, в начищенных утром на вокзале блестящих сапогах, в пилотке, с чемоданом в руке — громко стучится. — Ты уже наполовину ушел, — сказала Нина, усмехнувшись. Он выходит на мост, перекинутый через канал — знаменитую московскую Канаву. У него было много друзей на заводе, и когда Андрей уходил на учебу, ему казалось, что он обязательно будет продолжать эту дружбу, ни за что не оторвется от ребят, с которыми прожил тяжелые годы войны. Он сказал: «Теперь мне нечего делать в этом доме». Платье такое короткое, что видны голые загорелые колени, и ей неловко нагибаться. — Стало быть, под Новый год пироги на газу печь будем? Уж мы заждались, вы знаете! — Она засмеялась, глядя на Вадима светлыми, блестящими глазами. Нет, она молодец! Но какое это отвратительное слово — «занята»… И как еще далеко до субботы! Три дня! И, однако, несмотря на то что Вадим тщательно объяснил себе, почему Лена была сегодня занята, осталось в нем чувство досады за испорченный день. А Леночка только встала, спала после обеда. — Сережа! — сказал Саша, подойдя к брату. Вы сидели все собрание и хихикали. Кто-то разучивал на рояле гаммы, и они тоже напоминали весну, звон капель на подоконнике… — Да-да? — Здравствуйте, Борис Матвеич! С вами говорит Палавин.

На первом курсе Козельский еще не читал лекций, и Вадим наблюдал его издали, встречаясь с ним в коридорах. Наука так далеко ушла… Ничего нельзя было скрыть от нее! У одного товарища Вадим достал терапевтический справочник и прочел там все относительно плеврита, пневмонии и других легочных заболеваний.