Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Правоспособность и дееспособность в гражданском праве курсовые

Чтобы узнать стоимость написания работы "Правоспособность и дееспособность в гражданском праве курсовые", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Правоспособность и дееспособность в гражданском праве курсовые" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Да, я знаю, мне писали. — Всегда улыбающий! Его бьют, а он улыбается… Эй, улыбающий! С разных сторон раздавались возгласы и замечания знатоков: — Вон Костя выходит! Он сильно работает… — Да, техничный боксер… — Давай, Вася, жми-и! Он уже поплыл!.

Последняя… Что-то насчет муки к новогоднему пирогу. Ему было приятно сидеть рядом с этой красивой девушкой, на которую все обращают внимание. — Кукушка? — машинально переспросил Вадим. Он с тревогой и удивлением убеждался в том, что не находит слов для продолжения разговора. — Ха-ха! Я могу хоть всю ночь говорить. — Что это у вас… — Ничего у нас! — грубо ответил Сергей. А может быть, еще тяжелей… я не знаю… Палавин поднял плечи и вдруг опустил их, замолчал. Очко! Голоса судьи почти не слышно. Ты спи сейчас, ладно, Андрей? А мне тут подумать надо. Ему хотелось одного — скорей оборвать это томительное ожидание, скорей остаться один на один с билетом, с профессором, со своей памятью. — Ага, вроде клуба… И что же — там бывают танцы какие-нибудь, есть радиола? Интересно, а в комнатах чисто? Сергей довольно долго, тем же напористым и деловым тоном расспрашивал токаря, что-то записывал в книжечку, а Шаров отвечал коротко, не желая терять и полминуты рабочего времени. — А это кому? — спросила вдруг Люся.

— Сжав кулак, Козельский слегка ударяет им по колену, но голос его не крепнет, а звучит еще тише и неуверенней.

Библиотечные девушки белками носились по лабиринту стеллажей, вспархивали на приставные лестницы, то и дело восклицали привычными, однотонными голосами: — «Коварство» из библиотеки не выносить! Последний экземпляр.

— Я, пожалуй, пойду. Формалист он, кладовщик от науки — вот он кто! — Да с чего ты взял? — возмущался Федя. — Подходить к человеку с оптимистической гипотезой — это здорово сказано у Макаренко.

Вадим снял ватник и, поплевав на руки, тоже взял лопату.

К Люсе Воронковой он относился в глубине души иронически, главным образом оттого, что не видел в ней женщины. И крепкий же спиртяга оказался.

И не верю в ангелов. — Доклад у меня, конечно, вышел не блестящий, — сказал он, улыбнувшись смущенно. — Начальник цеха улыбнулся и подмигнул Андрею красным глазом.

Повернулась и пошла по краю тесного, заполненного людьми вечернего тротуара. Вот посмотришь колорит… Им открыл долговязый белокурый юноша со скучающим лицом, одетый по-спортивному: в ковбойке с засученными рукавами и легких тренировочных брюках. Палавин встал из-за стола с пухлой кожаной папкой под мышкой и подошел к трибуне.

— Она приедет весной, письмо прислала. Но не женился. — Андрей допил компот и вытер губы бумажной салфеткой. Лагоденко вспомнил, как он встречал 1943 год на фронте. За десять дней он исписал своим бисерным почерком сорок страниц, а до конца было далеко. :

Изредка теперь на улице, в трамвае или в метро на встречных эскалаторах наскочит Андрей на кого-нибудь из заводских.

Ух, он обиделся на меня, ха-ха-ха!. Портрет готов. Вадиму надо отогреться, видишь — человек замерз. Все узнаешь подробно. С декабря сорок пятого — вот уже больше полугода — он в Москве.

— У Андрюши, оказывается, есть дача? — Ну не дача, дом! Что ты придираешься? Поедемте, мальчики! Вот так, вчетвером.

Или… Нет, он начнет, наверное, вспоминать их совместную жизнь, школьные годы, Васильевский остров.

Придя в институт и сразу попав в непривычный для него, шумный от девичьих голосов коллектив, Вадим сначала замкнулся, напустил на себя ненужную сухость и угрюмость и очень страдал от этого фальшивого, им самим созданного положения.

— Зачем ты пошел тогда в наш институт? — спрашивал он с раздражением.

— Ну да. — Знаю. Он наткнулся вдруг на изображение многоколонного дворца, который показался ему очень знакомым. — Ты слышишь? Андрей? — Что тебе? — Я спрашиваю: ты передавал Вадиму приветы от меня? — Какие приветы? Не помню. Он сумел сказать о самом главном, о том, что было важно для всех и для него, Вадима, в особенности. Рядом с Вадимом вдруг появился Палавин. Ему всегда было трудно спорить с Лагоденко, когда тот был не в духе, тем более что оба они не умели спорить спокойно. Это не многолетняя дружба, ибо дружба меньше всего определяется годами, — это случайная прихоть судьбы, сталкивавшей их друг с другом в разные времена. С углов домов свергались водопады капель, и люди пробегали под ними, согнувшись, придерживая руками шляпы, и резво прыгали через лужи. Четверть часа еще ждали опоздавших — и наконец тронулись. И опять мы должны были покорно выслушивать… «Зачем он говорит об этом? — напряженно думает Вадим. Прочтите вот и разберитесь. — Снимайте пальто, Вадим, проходите. Больница, приемный покой, памятник больному русскому писателю… Все это похоже на сон. Одним словом, успех был полный. На участке Белова началась первая трамбовка. — К тому времени, я думаю, у тебя насморк пройдет. — Причем как можно скорее. — Хорошо! Да, еще новость: ты читал, как в «Литературной газете» Козельского шлепнули? — За что? — Ну-у — большущая статья! Все за ту же книгу о Щедрине. Мы подозревали инфильтрат левого легкого. Вадим разглядел высокую фигуру в полушубке и темный, обсыпанный снегом ком бороды. Когда он подошел и поздоровался, Вадим разглядел, что его курносое худощавое лицо все в поту, волосы налипли на лоб русыми завитками. И этот широкоплечий мужчина в сером плаще и шляпе, и веснушчатый мальчуган в теннисной майке, и румяная женщина с ребенком на руках, и другая, в очках, с портфелем под мышкой, из которого торчит бутылка молока, и девушки — их так много! Девушки в белых, розовых и сиреневых платьях, загорелые и быстрые, глаза их блестят, и они все улыбаются ему, а он им. — Revenons a nos moutons!5 В каком году написаны «Выбранные места из переписки с друзьями»? Вадим ответил. Это была одна из его общественных нагрузок. А это восковое дерево, над которым мой брат издевается.

И слезы были, и ссоры — все-таки пятнадцать лет! Ребята, и опять вы вместе! А? Ну, не чудеса ли? Оба живые, орденоносные… Ну, обнимитесь же! — Я, кстати, не орденоносный, а только медаленосный, — бормочет Сергей усмехаясь и притягивает Вадима к себе за плечи.

— Ну что ж, сейчас его призовем к порядку, ежели он зарвался… Ночью, лежа на коротком, со впалыми пружинами диванчике возле окна, Андрей долго не мог заснуть. — Узкая, круглая… Это точно, у него такая спина. — Садитесь, товарищ, я кончился, — сказал он, вежливо улыбаясь, — пожалуйста, до свиданья! — Чудесный малый этот Ли Бон! — сказал Кречетов, глядя ему вслед.

В комнате Андрея было тепло и прибрано. — Ну что ж, вставай, Раюха… Он поднялся, и Рая, с сияющими счастливыми глазами, встала рядом с ним, крепко ухватив его за руку. :

Интересно, должно быть… — Я помню, — сказал Вадим, — кажется, это еще Палавин предложил? — Да-да.

— Батюшки! — шепотом сказала Ирина Викторовна, всплеснув руками и прижав их к груди. Он долго ходил босиком по комнате и, покуривая трубку, разговаривал с Вадимом.

Всю дорогу Вадим шутил с ними, рассказывал анекдоты, сам смеялся над всякой чепухой.

После перерыва людей в зале стало меньше, а у тех, кто остался, был такой вид, словно они чем-то смущены и уже раскаиваются в том, что остались. Борис Матвеевич действительно суховат и склонен увлекаться мелочами. Готовые поковки лежали горой — медно-фиолетовые, отливающие фазаньим крылом. — Даже удивительно — член бюро, и такой пирог! Ниночка, ужасно вкусный, ты мне потом все на бумажке напишешь… Перед самым новогодним тостом пришли Спартак с Шурой. — Причем как можно скорее. — Ну, пошли, Вадим? Можно у ребят в комнате, там нет никого… — Нет, нет! Подождите! — сказала Рая. Он падал так густо, обильно и тяжело, что казалось, это падение сопровождалось глухим поднебесным шумом. Саша удивленно посмотрел на мать, потом на брата. Если ты вернешься честно, как говорится — с открытым забралом… — Это так просто, по-твоему? Вернуться после всего… — А как ты думал! — воскликнул Спартак. Козельский сосредоточенно набивал трубку. Я просила Андрея привезти семена. Го-орько! — Вот, Петя, и свадьба… — прошептала Рая, незаметно вытирая глаза. — Наверно, уж третий раз повторяешь? — Я ничего не успел, — сказал Вадим. — Да, я выступлю, — Сергей кивнул. Потом встал с дивана и ушел в свою комнату спать. Саша удивленно посмотрел на мать, потом на брата. — Ну-у? Так, так… — Сергей кивал и улыбался все так же добродушно, но в голосе его зазвучала вдруг жесткая нота.

И он ощутил внезапный прилив радости оттого, что шел с друзьями, и их было много, таких разных, веселых и настоящих, и среди них была Лена, которая пела звонче и слышнее всех: На веселый студенческий ужин Собрались мы сегодня, Друзья… — и все встречные мужчины внимательно смотрели на нее, а женщины улыбались.

Он сказал как мог проще, по-дружески: — Валя, приходи, будет интересно. Лагоденко не был членом общества, но приходил на все последние заседания и часто выступал в обсуждениях. Вскоре затем собралась редколлегия, в которой Лена по-прежнему заведовала сектором культуры и искусства.

Он ведь начал курить трубку, а отец одно время доставал ему хороший трубочный табак, какой-то болгарский. — Оставайся у нас ночевать, — предложил Сергей. Кандидатура будет утверждаться дирекцией и партбюро. Нет, не хотелось — ему казалось, что все его страдания заключаются сейчас единственно в том, что ему нечего курить. :

А сегодня мы приблизительно наметили кандидатов: Сырых, Палавина, Фокину. Потом и это счастье наступило. Мне не везет.

Каждый раз, входя в этот чистый асфальтированный двор, Вадим вспоминал свое первое детское посещение Третьяковки, лет пятнадцать назад. — Ну что ж, вставай, Раюха… Он поднялся, и Рая, с сияющими счастливыми глазами, встала рядом с ним, крепко ухватив его за руку.

Не уделяла ему достаточно времени, и вот — результат. — Здесь не отдохнешь. Нет, вовсе не трогала. — Дам среди нас нет, аристократизм ни к чему, — приговаривал он.

Ведь так? Я думаю, — Козельский мягко улыбнулся, — ваше благородное возмущение против моей мысли несколько неосновательно. Она уехала в Харьков. — Он протянул ей руку. Тем временем судьи осматривали площадку, где должна была происходить игра, и вымеряли специальным шестом сетку. — Теперь возьмитесь за углы наперника! Он не знает, что такое наперник. У меня это будет верней. — Что — сделают нас? — Может, и не сделают, а придется туго. К Сергею она относилась придирчиво. — Добро. Ни в чем, понятно, себе не отказывает. Через неделю была операция. Это я вам обещаю. Далеко за деревьями кричали галки. — Поучился бы? — негромко усмехнулся Палавин. Понимаете? Значит, уже древнее слово «сочастье» имело общественный смысл. — Ну, Сережа, я даже не знаю, как вас благодарить. Нет, Сережка определенно талантлив, и многосторонне. Но Вадим завидовал этим юнцам — завидовал той легкости, с какой они разговаривали, шутили и дружили с девушками, непринужденной и веселой развязности их манер, их остроумию, осведомленности по разным вопросам спорта, искусства и литературы Вадим от всего этого сильно отстал и даже — он со стыдом признавался в этом себе — их модным галстукам и прическам. — Ну да, у нее же ничего своего нет, одни кудряшки. И то, кажется, нас подтолкнули студенты. Оба оппонента, студенты четвертого курса, согласились с тем, что Палавин проделал значительную работу и достиг успеха.

Нет-с, я не люблю коньяк…» И вообще он был доволен собой. Через несколько минут машина остановилась перед театром, и Вадим и Лена с третьим звонком влетели в зрительный зал.