Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Правила написания рефератов в беларуси

Чтобы узнать стоимость написания работы "Правила написания рефератов в беларуси", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Правила написания рефератов в беларуси" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Это несколько дней назад? Забыл, как называется статья. И какое, думаю, несчастье, что староста у нас в комнате этот чертов Лагоденко.

— Хорошо пахнет, — сказал Вадим осторожно. Ну ладно, думаю, профессор не любит меня, со мной он особенно строг, значит, надо готовиться лучше. Федя Каплин — друг по части науки, литературных разговоров. — Почему? Вполне могут тебе дать. Разве это возможно, спросите вы, двадцать лет одни и те же слова? Да, возможно, потому что слова эти не выходят из замкнутого круга рассуждений о форме и биографических комментариев. Бегает Лесик с записной книжкой в руках и раздает долги. Я хочу сказать, что когда женщина может быть для тебя только женщиной, — это очень мало. Начинало темнеть, когда они, пройдя полем и по льду через Москву-реку, добрались до Татарских холмов. Все же он сказал: — Почему ты решил, что я плохо знаю людей? Может быть, потому, что я плохо знаю тебя? — Нет, братец, не то… Говорят, для того чтобы знать женщин, достаточно узнать одну женщину — свою жену. Собрание кончилось. Вадим увидел в шоферское стекло мелькание деревянных заборов, белых крыш, деревьев, его последний раз тряхнуло, и автобус остановился.

Она заставляла его выдвигать стенные шкафы, вертеть оригинальные дверные замки, дергать шнурки форточек, которые открывались легко и бесшумно, пускать горячую воду в ванной и даже бросить окурок в мусоропровод на кухне.

Часто приезжали в Москву ее знакомые по работе, зоотехники и животноводы из тех краев, и останавливались на день-два в их квартире.

— Чтоб все до одного, как пуля! К Вадиму и Сергею подходили знакомые студенты, перекидывались несколькими словами, спрашивали закурить, другие приветствовали издали — подняв руку, кивая или просто дружески подмигивая.

На двойку. 1941 год. А за ним наблюдать интересно, он у вас артист.

— Это как вам угодно. Но Сергей с горячностью принялся убеждать Вадима, что ему необходимо попасть именно в первый сборник и надо приложить к этому все усилия. — Твоя мама лежит у нас уже две недели? — удивилась Валя.

— Пойдемте в комитет и обо всем поговорим. Лесик, ставший после Лагоденко старостой комнаты, отчитывал Мака за то, что тот очинил карандаш прямо на пол.

— Ну как, Ленка? Что получила? Какой билет достался? — Тройка… — сдавленно проговорила Лена. В последнюю игру я специально наших болельщиков наблюдал, как они на Сергея смотрели. А вы, оказывается, совсем молодой! — сказала она неожиданно. — Он помолчал мгновение и неожиданно громко, протяжно, с нарочито тоскливой интонацией продекламировал: Вне сильных чувств и важных категорий, Без бурных сцен в сиянье тысяч свеч Неприбранное будничное горе — Единственная стоящая вещь… — Что, что? — переспросил Лагоденко, нахмурясь.

В дверь заглянула Альбина Трофимовна. Они терялись во мраке неба, которое было не черным, а грифельным, белесым от московских огней и казалось подернутым паром. И вот давайте поговорим, потому что… — и, мрачно насупясь, Вадим закончил скороговоркой: — …Потому что пока еще есть время. :

Вместо благодарности — вот тебе еще нагрузка, тяни-потягивай… — Сергей, ты же сам говорил, что тебе необходимо бывать на заводе. Но это не значит, что личная жизнь целиком поглощена общественной, растворяется в ней.

Еще он читает, иногда мне задачи помогает решать. Его лыжи, облепленные снегом, лежали рядом. Касаясь плечом Вадима, Лена разглядывает в бинокль ложи. Может быть, просто… А может быть, самолюбие у него заговорило.

— Я пишу реферат вовсе не для того, Борис Матвеевич. Стало еще шумней, еще тесней, многие уже побывали в буфете и теперь бестолково блуждали по залу, громогласно острили и смеялись.

Лагоденко уничтоженно улыбался.

Дружба этих удивительно разных людей началась еще в позапрошлом году, и началась анекдотически. — Что это ты вдруг заинтересовался радиолой? — спросил Вадим, когда «интервью» наконец закончилось.

И реферат у него превосходный.

— Здесь-то я и работал, — сказал Андрей, когда они поднимались на второй этаж, — я тут каждую гайку знаю. Вадим все еще молчал. Действительно, почему Кекс? Вадим с недоумением пожимает плечами. Для Сергея сообщение это было неожиданным. Когда все уже собрались уходить, в дверях зала появился Палавин, в пальто, со спортивным чемоданчиком в руках. А я начинаю сомневаться — стоит ли дальше тянуть эту резину? Ты уверен в том, что наше общество на самом деле научное? — Мы должны его сделать таким, — сказал Вадим. Начали заниматься. — Так поздно! Я побегу… — Нет, стоп, — и он взял ее другую руку. Сергей подошел к книжному шкафу и, взяв томик Герцена, лег на диван. — Ну да, просто ты не любишь Лагоденко… — Я? Да вот уж нет! — с искренним жаром проговорил Сергей. Прошлым летом мы были с ним в туристском походе на озере Селигер, а следующим летом мы решили поехать на Кавказ. У вас получится, я в вас верю! — Он ободряюще похлопал Сергея по плечу. Говорят, сегодня первый день. — Одну девушку… Она на заводе со мной работала, — Андрей почти всунул голову в печку, и голос его прозвучал придушенно. — Я его так боюсь! Он придирается ужасно. И рад за себя — потому что не ошибся в ней.

Да, с сорок первого года началась их раздельная жизнь, у каждого своя и неизвестная другому. Тот широколицый, рябой паренек в гимнастерке, туго заправленной за пояс, с двумя кубиками на петлицах, который пробежал, хрипло покрикивая: «По вагонам, по вагонам, товарищи!», был теперь во сто раз ближе к отцу, чем все они, вместе взятые.

Это главное. Козельский никогда не читал по конспекту, на его кафедре не было ничего, кроме пепельницы. Тебе это просто необходимо — на кого похож стал, кикимора зеленая! Ну хоть на два денька, а?» Нет, он не мог и на два денька уехать из Москвы.

— Я прошу двадцать пять минут. В комнате было развешано еще много разных плакатов, карикатур, торопливо состряпанных веселых стихотворений, а посредине стоял накрытый стол, составленный из трех канцелярских столов и блистающий великим разнообразием посуды вплоть до пластмассовых стаканчиков для бритья и некоторым однообразием закусок. :

— Подсушить бы вчера… — А как ее зовут? — спросил Вадим уже заинтересованно.

— Ну вот! — сказала она недовольно. Если мы когда-нибудь соберемся и вы узнаете Сергея ближе, я думаю, вы измените свое мнение.

И посторонним находиться здесь тоже нельзя.

Козельский! Он, может быть, и не знает ничего. — Кто там кроме Козельского? Сизов, Кречетов, представители министерства и райкома партии. А Вадиму вовсе не хотелось развлекаться, он шел на вечер в смутном, неопределенном настроении, далеко не праздничном… Уже подходя к зданию института, Вадим слышал приглушенную музыку, взрывы смеха; окна клуба ярко светились, и видны были черные спины и головы людей, сидевших на подоконниках. Общая наша вина. Были все старые школьные друзья из нашей компании. И от меня… — он подошел к Вадиму и потряс перед его лицом растопыренной ладонью, похожей на темный веер, — не скроется ни-че-го! Вадим вдруг засмеялся. А не должны! Понятно? Надо доказать, что мы имели право вторгнуться в личную жизнь — и не только имели право, а должны были это сделать. С ним бы мы всегда договорились, — сказал Балашов, вздохнув. Каждый раз, входя в этот чистый асфальтированный двор, Вадим вспоминал свое первое детское посещение Третьяковки, лет пятнадцать назад. Помолчав, он сказал: — Разве можно это писать? Хотя командир наш, гвардии майор Ершов, сказал, что я правильно сделал. Он откинулся на спинку стула и даже улыбнулся. — Как ты понимаешь, мне не легко было решиться, и тем более — с тобой… — начала она прерывающимся голосом, хмурясь и комкая в руках перчатку.

Тоска томила неотступно. Он хороший парень, трудовик и все такое, но в нем не хватает гениальности. Некоторое время в общежитии и в коридорах института только и слышались разговоры о лыжном походе.

Я тогда как-то не обратил внимания… — На что? — Вот на это «пробиваться». Вадим идет на звуки аккордеона — это, наверно, Лешка, а где Лешка — там и все ребята. Вадим искренне чувствовал себя победителем. — Мирон, ведь ты знаешь мою семью, мое происхождение… Я русский человек до последнего ногтя, всей душой, и я люблю Россию, русское искусство, ну… больше жизни! Это не фраза, Мирон! Ты знаешь, что в восемнадцатом году отец предлагал мне Францию, но я отказался.

— Подождите минутку, — шепнула она, схватив Вадима за рукав, — Ференчук идет! Интересно, что он скажет. :

Вадим сел рядом с Андреем. — Ставит себя выше всех — подумаешь персона! А ведь найдутся, чего доброго, защитники на собрании.

— Правда! Я давно не видела ничего веселого. — Ребята, вы здесь? — Это был Андрей. Может быть, и ничего не выйдет.

Красные искорки вылетали из трубы, вероятно котельной, и, вертясь, рассыпались в воздухе. — Знаете, я прочел ее и всю ночь спать не мог, — сказал Игорь, оживившись.

Он встретил Вадима на улице перед институтом и долго рассказывал, как Козельский гонял его «Сорок минут! Рая по часам смотрела» , и как он находчиво отвечал на самые хитрые вопросы, и как после экзамена представитель райкома пожал ему руку, а Мирон Михайлович пошутил: «Лагоденко, сколько же пудов литературы выжали вы к этому экзамену?» Андрей тоже сдал на «отлично» и теперь, сидя на подоконнике, терпеливо объяснял что-то нескольким девушкам, которые еще собирались отвечать. На рояле играл Леша. Ему всегда было трудно спорить с Лагоденко, когда тот был не в духе, тем более что оба они не умели спорить спокойно. Это другое дело, — сказала Лена, которая уже слушала Вадима внимательно, насторожившись. Лично для меня все его поведение с Валей только последняя черта на его подлинном портрете. Сделав паузу, он закончил свое выступление так: — Однако давать Лагоденко строгий выговор я считаю преждевременным. А там, может, и не было-то ничего — пустые полки, какое-нибудь старое тряпье… А? Они уже кончили есть, и Вадим поднялся. Он мне очень нравился. На этой стороне реки лес был реже и одни сосны. Вы же будете делать дружеский шарж? — Дружеский, безусловно. Все четверо говорили так шумно и оживленно, что не слышали входного звонка. Так давайте же вашу — что? За… — Зачетку? — Нет, молодой человек, — строго говорил профессор.

Вот она обмакнула перо, сняла с него волосок, вытерла пальцы о промокашку. Но пока еще он дает не стихи, а брак. Записывать за ним невозможно: он говорит быстро, горячо, стремительно перебрасываясь от одного образа к другому.