Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Понятия и виды правомерного поведения курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Понятия и виды правомерного поведения курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Понятия и виды правомерного поведения курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— С Вадимом? Почему ты думаешь, ты видел? Нина засмеялась: — Ох, Андрюшка!. — Сейчас найдем, момент! Так, так, так… Видите, земля навалена? А в аккурат за ней столбик лежит с двумя планочками, его бы к забору оттащить.

— А если я никогда не вернусь? — Тогда… ну, тогда я приеду к вам. Они незаметно вышли в коридор. — Да, — согласился Вадим. — Поплыли мы через реку, а по нас стрельбу открыли. Там никто не страховал — мяч выигран! Свои болельщики неистово аплодируют… Проклятая игра! Опять вся сила осталась в руке, опять не ударил… В нападение выходит Сергей, шепчет Вадиму: — Коротенький… Вадим дает невысокий пас. В общем, должен быть немного актером. Сам себя он называл тугодумом, и ему казалось, что его метод и стиль слишком тяжеловесны, скучны, обыкновенны, что он никогда не сумеет в своих работах блистать легкостью языка, полемическим задором, неожиданной и остроумной мыслью, — всем тем, чем отличался Сергей. Троллейбусные пассажиры тоже прильнули к стеклам, заговорили возбужденно и непонятно, наперебой: «Давно пора… Взрывают… Первый день?» Палавин бессознательно смотрел в окно. Вдруг, всунув в окошко голову, Андрей крикнул: — Привет Михал Терентьичу! Из-за стеклянной перегородки растерянно ответили: — Андрюша!. — Я же психолог, человека насквозь вижу. И неизвестно — все ли он понимает или ему нечего сказать. Каждого боксера они узнавали в лицо.

Впервые Оля так надолго уехала из дому, и эта поездка произвела на нее неизгладимое впечатление.

Зачем, в конце концов, надо ему одолжаться у Козельского? С таким же успехом достал бы книгу в библиотеке… Голоса Козельского и Сергея все еще гудели в коридоре.

Рассказываю ему всю историю, и он просит меня зайти на бюро. В педагогическом институте, куда поступил Вадим, девушек было значительно больше, чем ребят, а от этой шумной, юношески веселой, насмешливой, острой среды Вадим, надо сказать, здорово отвык в армии.

— Безусловно. Все почему-то чувствовали неловкость и не решались заговорить с ним.

Он сумел сказать о самом главном, о том, что было важно для всех и для него, Вадима, в особенности. А как приятно идти по свежему снегу — наконец-то снег! — и полной грудью дышать, дышать… 14 Новый год приближается.

Оля объясняла: — Это заводской дом отдыха светится. И вообще это мое дело — откуда, откуда! И тебя не касается. И комсомольцы такую деятельность развили, — а ты мне ни слова и не сказала.

— От Димы? — Мама, я — Дима! Слушай… — Кто это? Кто? — Я — Дима! Я — Дима! — повторял он терпеливо, по привычке радиста. 22 июня. — Я его тоже об этом спросил: «Мы, говорит, с вами спорили на литературные темы, и это вполне естественно.

Так бывает между друзьями. Вадим отстреливался до ночи, побросал из люка все гранаты, а ночью вынес башнера из танка и с пистолетом в руках пробился к своим. :

Вадим чувствовал, что Лагоденко относится к нему с симпатией, но не принимал этой симпатии всерьез.

Теннисная ракетка в чехле. За окном синий с золотом душный вечер московского лета. Тут не то что… тут… понятное дело. Впрочем… Нет, кажется, есть.

А в соседнем цехе работала Галя, такая полная, голубоглазая, с веселым и нежным лицом. Иду сегодня в ваш институт и встречаю, совершенно случайно, Федора Андреевича, а мы с ним фронтовые друзья, еще со Сталинграда.

— Мы с Сергеем все собираемся приехать в гости к Андрею.

В среду весь факультет уже знал о событии в НСО. — Нет, надо! — гневно сказала Муся. — Почему? Вполне могут тебе дать. Сядьте там. Он мне очень нравился.

Помолчав, он сказал: — Разве можно это писать? Хотя командир наш, гвардии майор Ершов, сказал, что я правильно сделал.

Вот вам и философия личного счастья. В интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных постороннему глазу, трудноуловимых оттенков — будто бы незаметных, а на самом деле очень значительных… Ее ли он обманул? А может быть, он обманулся сам — любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило жестокое разочарование… Ничего не известно. Я требую немедленно! Как он смеет!. — А Сережа всегда кричит на меня и говорит, что я бестолочь. Заметно оживился и Сергей Палавин — Он уже не заговаривал о своем выходе из общества, активно выступал на заседаниях и, по собственным его словам, «как проклятый» сидел над рефератом. — Веселитесь, товарищи. В середке, оказывается, прячется другой Палавин — самовлюбленный, морально нечистоплотный и, правильно указал Белов — меленький такой, невзрачный эгоист. — Выздоравливай! Вера Фаддеевна что-то ответила улыбаясь и помахала рукой. Однажды — это было еще до собрания — к Вадиму подошел Спартак и сказал: — С тобой, брат, что-то неладное. — Ну? — нетерпеливо спросила Оля. — Я и говорю, товарищ Галустян. Помнишь, я предлагал тебе поехать со мной в Среднюю Азию? Ты не согласился. Дом новый, шестиэтажный, и квартира у нас лучше прежней, но мне очень жалко расставаться со школой и ребятами. Но ее не было на перроне. — И как-то грустно… — Почему же грустно, Оля? — спрашивает Вадим удивленно. — Он равнодушен к советской литературе. Нет, я лучше сейчас уйду, незаметно… От неожиданности он остановился и секунду молча смотрел в ее ясные, наивно улыбающиеся глаза с пепельными ресницами. — Твоей жизни. Он вспоминал весь тот снежный и странный день, и чем дальше этот день отодвигался назад, тем ярче были воспоминания, ярче и неправдоподобней. — Ну, потягаемся, Дима! — сказал Лагоденко, грозно подмигивая. В нижнем зале, на выставке советской графики, Вадим и Рашид, встретили свою компанию. Вадим молча взял ее, кивнул и пошел к выходу. «Нет, — решил Вадим, — педагог из нее все-таки не выйдет. — Это ж додуматься надо! В Троицкий лес завела, от дома шесть километров! Зачем ты эти представления делаешь? А, Ольга? Оля вздохнула и, подняв голову, проговорила неуверенно: — Я хотела когда-нибудь заблудиться. Лена предложила ему посмотреть квартиру. — Ну, поступай как знаешь… Она вышла из комнаты.

Оля схватила Вадима за руку: — Ой, мне кажется… — Что? — Подождите!. Вадиму хотелось чем-то ободрить, утешить Раю, но он не знал, как это сделать.

И Сырых нарочно пригласил рабочих. Хотя, пожалуй, достаточно. Вдруг она спросила, подняв голову: — Дима… А что ты сегодня собираешься делать? — У нас курсовой вечер. Хлеб, колбаса и кусок сливочного масла лежали на газете посредине стола, и все по очереди, одним ножом, мазали себе бутерброды и подцепляли колбасу.

Он ушел, крепко зажав под мышкой свою толстую кожаную папку. Солнце поднялось невысоко, и улица еще вся в тени. Вадим вставал теперь очень рано, готовил себе завтрак и Вере Фаддеевне еду на весь день — он умел довольно прилично готовить, научился в армии. Он заговорил с места, полуобернувшись к аудитории: — Товарищи, сегодня по вине Фокиной наше рабочее заседание не состоится. :

Не хочу я этого, ты понимаешь? Не хочу… Что ты суешься не в свое дело, в конце концов? — Ты просто, Сережа, ужасный сегодня, — сказала Ирина Викторовна растерянно.

Он очень любит молодежь. — Сергей вздыхает и озабоченно покачивает головой. На шкафчике лежал блестящий круглый абажур, приготовленный, очевидно, для коридорной лампы. Москва расширялась все дальше на запад, и там, на западе, вырастала новая Москва: с кварталами многоэтажных домов, огромными магазинами, скверами, площадями, отдаленная от центра благодаря метро и троллейбусу какими-нибудь десятью минутами езды.

До бедного чиновника Акакия Акакиевича был уже бедный учитель Сен-Пре, и бедный Ансельм Гофмана, и герои Стерна.

Она мечтала о другой девушке для сына. Процедура происходила в аудитории пятого курса. Лена сняла шапочку с головы, пепельные волосы ее пышно рассыпались по плечам, и сразу обнял Вадима томительный, тонкий запах ее духов. Он заканчивал реферат. Когда стало хуже и она слегла, врач, лечивший Веру Фаддеевну, заподозрил что-то в легких и вызвал районного фтизиатра, который предположил плеврит. — Рак легкого? — переспросил Вадим, бледнея. — Боже, как скучно… Ходить с мужем в «Новости дня» и оживленно беседовать о паровых турбинах и членских взносах. Лене? Она еще не пришла, наверно. Он видел, как Палавин слушал его, все больше мрачнея, стараясь смотреть в сторону, а потом совсем опустил голову и уставился в пол. У меня сегодня важное собрание на заводе. — Вот пришел к вам, помогайте. Ведь он даже не поздоровался с ней сегодня… И вот концерт закончился. Витрины магазинов были забиты фанерой, завалены мешками с песком. Вадим никогда не видел Андрея таким радостно-возбужденным и общительным.

Мы так и говорим профессорам: «Свои люди — зачтемся». — «Гейне и фашизм» — очень серьезная тема, я бы сказал — философская.

Вадим вышел к трибуне. Но самым неприятным было ощущение того, что сейчас он вел себя с Козельским неудачно, глупо-задиристо и несолидно. В комнате и за окном было темно.

— Та-ак. А ведь мне обидно, что моя дочь в стороне от такого важного комсомольского дела. Вы же будете делать дружеский шарж? — Дружеский, безусловно. — Сережка, да ты куда? Уж не в дом ли тридцать восемь? — спросил он, усмехнувшись. Понимаешь, я вчера застудила горло и если я буду сегодня долго на улице, то могу вовсе простудиться. :

Речь Лагоденко они назвали лицемерной и утверждали, что ее горячность и искренность фальшивы.

— Ничего, проходи! Раздевайся, — сказал Вадим, не отрываясь от зеркала. — Вы знаете, Федор Андреич, споры бывают, и горячие. Я случайно услышал.

Вот когда я был на фронте… — Только, пожалуйста, без фронтовых воспоминаний! — Лена слабо поморщилась. — Кто это? — Это я, — сказал Андрей.

В заднем ряду Вадим заметил Марину Гравец и рядом с ней Раю — лицо у нее было бледное, строгое, и она все время пристально, чуть исподлобья смотрела на Галустяна. — А дело такое: хочу взять твои выписки из лекций Козельского и конспекты Фокиной. И сразу пахучим и васильковым обняло их очарование русской природы — перелески во влажной дымке, светлая шишкинская даль… Вадим подумал о том, что в Третьяковку надо ходить не часто. Несколько строк, торопливо изогнутых кверху, забежали на синюю обложку. Андрей Сырых и Кузнецов сидели в одном из задних рядов и делали Вадиму приглашающие жесты, имевшие только символический смысл — сесть рядом с ними было негде. Но ему было радостно оттого, что Петру все же не дали «строгача», и от сознания того, что большинство собрания решило так же, как он. — Сказать трудно… На разную идут работу. Вот чего не могли бы сделать никакие слова. Смеетесь? «Над кем смеетесь?. — И говорят — здорово. А тот каждую минуту становился другим.

— Вадим! Круто обернувшись, он видит Сергея — Сережку Палавина, своего самого старинного друга еще со школьной скамьи. — Посмотри на Мака, ты его заморозил! Это же не редактор, а крем-брюле.