Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Плюсы и минусы вступления в вто курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Плюсы и минусы вступления в вто курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Плюсы и минусы вступления в вто курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— В этом я имела случай убедиться. Потянуло сладким сыроватым дымком. — Кто?. На листе бумаги Вадим быстро записал некоторые даты и имена по поэме Некрасова.

Происходит дележ добычи. — Я пишу реферат вовсе не для того, Борис Матвеевич. Вадим остановился. И Валя заговорила о своей работе и рассказывала о ней все время, пока они шли через двор и по переулку. Она казалась в нем выше, стройнее, женственней. А что ж — слово выразительное, не правда ли? — Иван Антонович обратился к Сергею: — Ну-с, а как поживает ваш реферат о Гейне? Сергей сказал, что реферат «поживает прекрасно» и будет готов через две недели. И вообще он смотрит на нас свысока — ты заметил? Как на героев посредственного писателя. — Фактический материал вы знаете не безукоризненно. — Видите? Счастье? Конечно, да! Таких счастий, по-моему, у человека должно быть очень много, разных. — Точно так же можно доказать, что я черносотенец, иезуит, франкмасон… Боже мой! Да в чем мой формализм? Где низкопоклонство? — восклицает он в волнении и вскакивает вдруг на ноги. — А это кабинет папы, — сказала Лена и закрыла дверь. А Николай у нас физкультурник, борец… — Не борец, а десятиборец, тетя Бина, — сказал летчик, усмехнувшись. А бедра ведь только для пляжа. — Федор, дай мне слово! — сказал Лагоденко, поднимаясь.

— А кстати, как ты угадал? — А Лена вчера говорила кому-то в институте, что ты рыцарски преподнес ей билет. Она тебе кажется, как говорили в старину, идеалом, а? — Мне это не кажется, кстати.

Он не мог, как другие, в последние минуты что-то читать, писать в конспектах, судорожно запоминать, спрашивать.

— Раши-и!! Химики все время ведут счет. — Вы так считаете? — удивился Козельский. Все «друзья» распределяются по его личным потребностям. Другие, знавшие Андрея ближе, уважали его, но таких было немного.

Ей теперь уже двадцать два. Команды восклицают «физкульт-ура!» и расходятся.

— Мне хорошо, — сказала она, покачав головой. Ему хотелось сейчас же, не мешкая, попрощаться и уйти, но это тоже было неудобно. Мы шли через Румынию, Венгрию… — И Будапешт брал? — В первых уличных боях мы не участвовали. Мы его где увидим — обязательно догоним, убьем.

— Кого жалко? — спросил Вадим, обернувшись к ней. Она обещала Вале прийти сразу после приезда и подробно обо всем рассказать.

— Нормально, да? Порядок, как теперь говорят… Да, — Горн кашлянул и искоса взглянул на Вадима. Отец приставал к какой нибудь песчаной косе, и все трое долго купались и загорали, разыскивали в жарком песке красивые раковины и «чертовы пальцы», и, если никого не было вокруг, отец показывал на песке разные смешные фокусы, становился на руки и даже мог на руках войти в воду.

Лесик помогал девушкам одеваться и бормотал сонным голосом: — Вечер окончен. Он притушил папиросу в чернильной лужице на столе, спрыгнул на пол и с хрустом выпрямил свое плотное, широкое в груди тело. Они припомнили, что Лагоденко имел взыскание еще на первом курсе, когда он подрался с кем-то во дворе института. :

Некоторое время в комнате все молчали. Значит, нет… Ну, а почему? Можешь объяснить? — У Андрея было бы верней.

— Да пожалуйста! Делайте что хотите!. Вадим почти не спрашивал ни о чем и только молча и с удовольствием слушал ее восторженные рассказы о том, как они жили в лесу, в палатках, и какие там были веселые студенты и интересные профессора, ботаники и зоологи, а в июне было много комаров, но потом они исчезли и появились грибы.

— Ну, знаете… Разговор не о Пушкине, — пробормотал Козельский раздраженно. И вообще я хочу самостоятельной, трудной жизни. — Я не знаю, приду ли я на ваш вечер.

Но Сергей с горячностью принялся убеждать Вадима, что ему необходимо попасть именно в первый сборник и надо приложить к этому все усилия.

Два вопроса возникло: о Лагоденко и о Козельском. Тем более о делах завода. Наступил сентябрь. У тебя что-то разболелась голова, и, наконец, — в аудитории ужасно топят.

Ирина Викторовна была.

— Ну что ж, Андрюшке стоит дать, — сказал он, вставая, чтобы скрыть внезапное волнение, и прошелся по комнате. Сергей понемногу сдавался и наконец заявил: может быть, он и не прав, требует невозможного, но просто ему хочется, чтобы научное общество было действительно научным. Почти все ели мороженое в вафельных стаканчиках. Ты спи сейчас, ладно, Андрей? А мне тут подумать надо. Мастер люто ругался. — А вот и значит, что не хотят у Маяковского учиться. И нос тоже. Он хитер. — Кузнецов слушает. Каждому студенту пришлось за эти полтора месяца провести четыре самостоятельных урока: два по русскому языку и два по литературе, но, кроме того, полагалось присутствовать на всех уроках товарищей и затем вместе с методистом обсуждать их. Солохин заканчивал обработку детали — он стоял, чуть согнувшись, расставив ноги, и крепко держал клещами тонкий брус. — Это всегда неприятно выглядит со стороны. — Тебе направо? — Ты не проводишь меня? «Конечно, провожу! О чем ты говоришь?» Это были настоящие слова, которые ему хотелось сказать, а вырвались совсем другие слова, поспешные, жалкие: — Лена, извини, я чего-то устал… Она смотрела удивленно. Честолюбию Сергея пришлось пережить два удара: сначала выборы Каплина, а потом реферат Андрея Сырых, получивший на обсуждении самую высокую оценку. Кто-то выбежал из дверей ему навстречу. Андрей вышел на веранду и, вернувшись с охапкой дров, с грохотом бросил ее на железный лист возле кухонной печи. Ведь верно? А Андрюшка говорит, что Репин был счастлив более полно, глубоко, что он испытал счастье не только художника, но и гражданина, общественного деятеля.

— Да, много времени прошло, — согласился Вадим. У него была смутная, может быть наивная, вера в то, что чем больше трудностей он вынесет, тем легче будет ей.

На общем фоне. Написал на бумажке, а он покажет ее где-то, где собираются его бить. И снова Вадим видел ее немолодое, светлоглазое, в сухих морщинках, родное лицо.

— Да, я должна, должна… я должна… — шептала она, отталкивая его слабой рукой, и выпрямилась. — Надо библиотеку посмотреть! — Какую библиотеку? — Да у них, я говорю, на заводе! Когда пойдете — посмотри. — Ей на венике в самый раз… — проворчал из угла Салазкин. И вдруг она — скуластая, с темным загаром на лице — скачет на коне по солнечной пыльной дороге. :

Ну как же! Сережка всегда любил пофрантить.

Одни, наиболее терпеливые и дисциплинированные, сидели с тем выражением каменного внимания на лице, какое появлялось у них во время скучных лекций.

И главное, неинтересно ему это.

И Нина за компанию. — Так вы старушка! И давно? — Что давно? — Миновало. Чем дальше Вадим слушал, тем более крепло в нем чувство смутного, тягостного раздражения. 8 декабря. Уже рассвело, над сиреневыми крышами домов всплыло неясное, тяжелое солнце и плеснуло желтыми латунными брызгами по окнам, фонарным столбам, автомобилям. Молчали оглушительные репродукторы, без конца повторявшие песню про фонарики: «Гори, гори, гори-и-и…» Отсюда нельзя было различить той маленькой темной аллеи, куда они заехали отдохнуть. — Да нет, это эпизод… — И Палавин так же ненатурально откашлялся. Вот он и насел на меня: почему поэты мало о рабочих пишут? Они там все новое читают, библиотека богатая. Он по-прежнему весел, здоров, свободен. — Почему удивляюсь? Я рад за тебя, — сказал Вадим. Но я комсомолка, Вадим, и ты комсомолец; и вот я спрашиваю тебя: он действительно заслужил все эти знаки отличия, почетную стипендию? Может быть, это совместимо или так нужно… Я не знаю… Вадим смотрел на нее исподлобья. Это была ошибка, но тогда мне так показалось. Нет, видеть ее нельзя. Она долго была помехой Вадиму, потом это как будто кончилось, а теперь она снова будет мешать… Неожиданно резко, пронзительно зазвонил в коридоре телефон.

— Андрей допил компот и вытер губы бумажной салфеткой. Вадим слышал невнятное гудение их разговора в коридоре, мягкий, ровный говорок Козельского и басовые восклицания Сергея, его короткий, взрывчатый смех.

Сережка тоже был на вечере со своим драматическим кружком. — Это устарело. Спать приходилось то вечером, то утром. Он молча протягивает Сизову холодную руку и садится в кресло перед столом. Она обещала Вале прийти сразу после приезда и подробно обо всем рассказать.

Ведь спать, видеть сны — это счастье! Многие люди, наверное, сейчас видят сны… Вадим очутился на яркой, широкой улице. И неизвестно — все ли он понимает или ему нечего сказать. — Ну, не девушки, так… наверно, спортом увлекся? Конькобежным? Вадим посмотрел на него удивленно — и оба вдруг расхохотались. :

— Это Вадим, ты знаешь его по моим рассказам, — говорит Сергей. Со всеми подробностями рассказывалось о том, как торжественно передавал Спартак Галустян подшефному колхозу привезенную библиотеку; как Мак Вилькин проводил в колхозном клубе сеанс одновременной игры в шахматы и проиграл одному пятикласснику; как студенты участвовали в районном лыжном кроссе и Лагоденко пришел первым, но сломал на финише лыжи; как профессор Крылов научил Нину Фокину прыгать с трамплина; как Мак Вилькин потерял очки и стал после этого таким красивым, что в него влюблялись все встречные девушки, и как он решил совсем не носить очков и отпустить бороду, чтобы стать окончательно неотразимым, и так далее, без конца.

Она была в красивом платье, нарядно завитая, раскрасневшаяся, и черные глаза ее блестели счастливо и взбалмошно. Он спорил, он доказывал свою точку зрения упрямо и яростно, как он привык это делать в кругу товарищей, в институтских коридорах, в научном обществе.

Вадиму хотелось чем-то ободрить, утешить Раю, но он не знал, как это сделать. Но дело-то не в ребенке.

Я просила Андрея привезти семена. Выслушав Балашова, он сказал, что завтра сам пойдет к директору. Да и не только из-за реферата! Это, в конце концов, мелочь… Все-таки я сроднился, привык к институту, к ребятам, к нашей жизни… И вдруг я оказался оторван, один, как на острове после кораблекрушения. Молча глядя на нее, он ухватывает углы и замирает, ожидая следующей команды. — Это доктор была — девушка такая бледненькая, невзрачная? Сергей взглянул искоса на Вадима и кивнул. Звали его «Чума». Но она, конечно, говорила это только для того, чтобы досадить ему, уязвить, — есть такие особы, которые под видом дружеской откровенности любят говорить неприятные вещи. Все окна корпусов больницы были освещены, и желтые полосы лежали на утоптанном дворовом снегу. Ее пыжиковая шапка-ушанка замелькала между стволами, как большая рыжая птица. — Пора, пора начинать! Я же полгода без дела болтаюсь, надоело… Вадим давно решил — он поступит в педагогический, на литературный факультет. В следующий раз, я думаю, лучше будет. Да, Валя не ошиблась: все в этой повести было «правильно» и в то же время — все неправильно. О, Ринуччини — это был знаменитый итальянский поэт, создатель речитатива, вернее возродивший античный греческий речитатив… Оттавио Ринуччини! — Вы интересуетесь балетом? — спросил Вадим с некоторой даже почтительностью.

— На тебя уже солидная публика оглядывается. — Короче. — Сережка такой ценный человек для института. Надо было найти какие то другие, настоящие слова, чтобы и правду сказать и одновременно ободрить юного поэта.