Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Пейзаж романе война мир реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Пейзаж романе война мир реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Пейзаж романе война мир реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И он… смешно, Вадим, он сказал: «Я должен посоветоваться с мамой». Тонкие плети традесканции, подвешенной высоко к потолку, тихо и непрерывно покачиваются.

Он все время старался выбирать простые, понятные слова, не слишком вдаваться в теорию и делал главный упор на биографию Маяковского, на веселые рассказы о его блестящих, остроумных выступлениях, молниеносных ответах. Вот когда стало легко учиться. В передней стояли Ирина Викторовна и Валя — та самая приятельница Сергея из мединститута, с которой Вадим уже несколько раз встречался. Симфония! Идемте, а они пусть тут один на один сражаются. Последние слова Андрей говорил, уже стоя на подножке. В оркестре что-то зазвякало и зашипело — очевидно, изображался поезд, потому что сцена представляла собой вокзал. Какая невыносимая жара в комнате! Он потрогал батарею и с отвращением отдернул руку — топят. И потребует времени. Смотрите: у нас согласие — мир, и вселенная, белый свет — тоже мир. А сейчас, говорит, я обращаюсь к вам просто по-товарищески. А на самом деле такой большой перемены, конечно, нет и еще не могло быть. — Ну, а потом что? — Поработаю на практике и приеду в Москву, в Тимирязевку. — Начало, товарищи, положено! — говорил он с необычайной торжественностью.

А вот Белов, кстати… — Крылов повернул к Вадиму строгое, неулыбающееся лицо, но Вадиму показалось, что светлые глаза профессора, глубоко спрятанные под скатом выпуклого, тяжелого лба, чуть заметно и ободряюще сощурились, — Белов интересно сегодня говорил.

Он снова принялся раздувать огонь.

Ну-у, старик! — Палавин развел руками и засмеялся с веселым недоумением, как бы предлагая и Вадиму посмеяться вместе с ним. Андрей открыл дверцу и встал. Трамвай вдруг останавливался на полпути, потому что на рельсы улегся ишак и ни погонщик, ни милиционер не в силах его поднять… Все это было ново и в другое время показалось бы интересным и забавным, но Вадим ничего не замечал как следует и ничему не удивлялся.

Тот говорил, что учительская работа — удел людей особого склада, ограниченных по своим творческим способностям.

Был тот спокойный и светлый зимний день, когда солнца нет и оно не нужно — так дурманяще-бело от снега. Ведро холодной воды… Он взглянул на недоумевающего Андрея и рассмеялся. Одно ведро воды — и пламя зачахнет, и через минуту вновь будет холодно и темно… — А ты, Вадим… любишь кого-нибудь? — услышал он негромкий голос Андрея.

Лена стучала по нему пальцами, и абажур тонко позванивал. Ему на самом деле было интересно. Вадим прошел в пустую длинную комнату и сел на скамью.

Вадима душила жара — он размотал шарф и сдвинул на затылок шапку с мокрого лба. Вадим целый год проходил в гимнастерке и только ко второму курсу сшил себе костюм и купил зимнее пальто.

Ее, несомненно, любили здесь. Честолюбию Сергея пришлось пережить два удара: сначала выборы Каплина, а потом реферат Андрея Сырых, получивший на обсуждении самую высокую оценку. :

«Кому это?» — вяло, точно в дремоте, подумал Вадим и подошел. — Степан Афанасьевич сделал строгое лицо и поднял указательный палец. Характер дурной, черт его знает, нервы… В общем, он недоволен тем, что срывается завтрашнее заседание, но выступать завтра он будет все равно.

Этот «малый» зал целиком был отдан волейболистам и потому стал называться «волейбольным». Вадим спросил ее шепотом: — Вам нравится? — Мне? Да нет, знаете… — Она вдруг смущенно рассмеялась.

Почему же не сделать это на бумаге? — думал Вадим, быстро шагая по мерзлой, бугристой земле бульвара.

Держаться друг друга, помогать друг другу.

Бригадирами назначили Лагоденко, Вадима и Горцева. Глядя на ее порозовевшие щеки и сияющие глаза, Вадим подумал, что она, должно быть, самая юная и самая счастливая сейчас в этом зале.

Очередь была маленькая, зимняя, — уже не дачники, а большей частью рабочие, ехавшие домой после ночной смены.

А у меня — порыв вдохновения, черт его знает! Осенит вдруг, подхватит, и лечу, как с трамплина. — А верил ли я твердо? Вот это и надо было решить. Рядом с Леной стоит Сергей Палавин и тоже поет, хотя и не громко, так что его почти не слышно. Она сплошь усыпана разноцветными фонарями, и, когда ночью рабочие пробуют освещение и зажигают все фонари, елка стоит посреди площади, как волшебная хрустальная гора из детской сказки. — И я не отказываюсь! — Нет? Не отказываетесь? Молодой человек, позвольте вам заметить — вы еще неуч, школьник… — Возможно. Вполне. Теперь, когда он закончил работу, которая требовала напряжения ума и воли, составляла дневной его труд и развлечение, — теперь он с отчетливостью понял, что эта работа не нужна ему. Все вдруг замолчали. — Так ты, Димка, ничего, значит, не понимаешь? После этого случая с Козельским все тут зашевелились, кто когда-то на меня зуб имел. Я признаю, что неправильно понимал, недооценивал ряд явлений советской литературы. Асфальт влажно чернеет и дымится, а дождь на колесах медленно ползет дальше, распространяя вокруг себя облако прохлады. Его узкая стариковская спина на мгновение задерживается в раскрытой двери. Незнакомых мужчин было двое — тот самый обещанный Гарик из консерватории, учтивый пышноволосый молодой человек, называвший Лену Еленой Константиновной, и двоюродный брат Лены — щеголеватый лейтенант ВВС, сидевший со скучающим видом на диване и непрестанно куривший. Она говорила все о пустяках, о фразах и привела такое количество мудреных словечек из учебника «Теория литературы», что речь ее показалась Вадиму на редкость путаной и скучной не меньше, чем сама повесть. Обогревательная электропечка. Вот он и насел на меня: почему поэты мало о рабочих пишут? Они там все новое читают, библиотека богатая. С какой стати? Я только начинаю жить… Стоп! Не толкай меня под машину. — Пойдемте в комитет и обо всем поговорим. Писать Сергей Палавин начал еще на фронте — сотрудничал некоторое время в армейской газете. — Третьего дня я был у Кузнецова. — Одно меня губит — ничего не умею спокойно! Работать — так до упаду, все забыть.

— Я поправился, — сказал Вадим, — за последние дни. — Подожди-ка… Он что, злится на меня здорово? — Не знаю. — А если не поняла смысла, не надо говорить, что его нет.

— А если не поняла смысла, не надо говорить, что его нет. Вон в том особняке, у Спасо-Наливковского, осенью первого военного года он служил в пожарной команде Ленинского района.

На той же перемене к Вадиму подошел Ремешков и спросил, глядя на него испуганно: — Ты что ж, брат, проповедуешь непорочное зачатие? — Дурак! — сказал Вадим, вспыхнув. Гардеробщик Липатыч, высокий мрачноватый старик в ватнике и ветхой мерлушковой шапке куличом, сидел за барьером еще полупустой раздевалки и читал газету. :

Он протянул Лене ее портфель, который до сих пор держал в руках.

Она ушла и была уже далеко, наверно, ехала в троллейбусе. Когда ехали обратно, денег хватило только на билеты.

— Что? С мамой? — спросила она испуганно, мгновенно изменившись в лице.

— Я же говорю, что буквально ничего не знаю! Буквально! Ой, девочки, расскажите мне скорее «Обрыв»! Я читала в детстве, а сейчас не успела. Го-орько! — Вот, Петя, и свадьба… — прошептала Рая, незаметно вытирая глаза. Вот он и сам выбегает в коридор, что-то напевая и шлепая себя по лбу покрышкой от волейбольного мяча. Подошел и начальник цеха — коренастый, с выбритой седой головой и очень широкими покатыми плечами. — Если я говорю — я зря не скажу. — Или в подшефной школе. Надо бы зайти к ней после воскресника, узнать — может, она действительно заболела? А вдруг? Нет, неудобно идти в этом грязном ватнике, с грязным лицом, в сапогах. Надо больше спортом заниматься. Был у него флотский сундучок и в нем боксерские перчатки и томик Лермонтова. Он слушал. Ладно, хватит этой низменной темы. — Будет очень интересно. — А ну? — Ты помнишь, у нас при клубе кружки были? Муз, драм, шах, изо — это при тебе. В зале слушали невнимательно, переговаривались шепотом, скрипели стульями, в задних рядах начинали курить. С Сергеем здоровались чаще, у него было больше знакомых, и не только филологов, но и с других факультетов. Вспомнился школьный учитель рисования Марк Аронович — «Макароныч». Сейчас мы с тобой перекусим.

Никогда в жизни Лагоденко не принимал гостей — теперь к нему приходили гости. — Сережа, бросьте шутить! Нельзя шутить целый вечер.

Это смутное раздражение и мешало Вадиму говорить с Лагоденко начистоту: за что-то осудить, а с чем-то согласиться, ободрить спокойно, по-дружески.

Несколько раз в гости к Вадиму заходил Андрей. Между прочим, я решил написать о Макаренко работу для НСО. На поступки отвечают поступками, дела искупаются делами. — Займись, серьезно! — Я сам знаю, что мне делать, — сказал Вадим и, взяв Палавина за плечи, повернул его к себе спиной. :

— Я говорю то, что думаю. Я видел, как он добивался персональной стипендии. Не состоялось что-то большее, чем разговор, и горько, тоскливо было думать об этом… Возле кино «Метрополь» царило обычное вечернее оживление.

И вышел на лестницу, свежо пахнущую известкой. Вадим смотрел в ее ясные, улыбающиеся глаза и, разминая пальцами папиросу, напряженно думал: «Если бы мы были вдвоем, ты никогда бы этого не сказала.

Прошло почти три десятка лет, и мы создали новое общество и новых людей. Вместе с девушками он дошел до Калужской.

— Это какая? — спросил Вадим, улыбнувшись. И Кречетов. — Единственная стоящая вещь? — Там дальше доказывается, что, мол, «на собственной золе ты песню сваришь, чтобы другим дышалось горячо». Он вернулся днем из больницы тревожный, взволнованный: главный врач сказал, что сомнений почти не осталось — у Веры Фаддеевны рак легких, и через неделю ее будут оперировать. 22 Литературный кружок на заводе было поручено вести Андрею Сырых и Вадиму. У Вадима осталось неприятное, тревожное чувство после разговора с Козельским. Лагоденко мужественно пожал Андрею руку и сказал, что выиграл он честно, «хотя с таким плечевым поясом это не фокус». Скуластая, с темным загаром на лице девушка подносит к комлю электрическую пилу — верхушка сосны медленно покачивается, клонится все ниже и падает, вздымая облако снежной пыли. Может быть, в том, что я слышал сейчас, кое-что есть… — он умолк на мгновение и, проглотив что-то, что как будто мешало ему говорить, докончил сдавленно: — …От правды. Оба измучились вконец и почти не разговаривали. И серьезно, задумчиво глядя на них, все почему-то вдруг замолчали.

Опять он меня срезал, уже без всякого труда, ну я и… пошел на таран. Да, личная жизнь у нас сливается с общественной.