Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Освобождения от наказания курсовая работа

Чтобы узнать стоимость написания работы "Освобождения от наказания курсовая работа", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Освобождения от наказания курсовая работа" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Мы как братья с ним, два года… Он умолк, резко опустив голову, и все на минуту замолчали. Ирина Викторовна тоже начала было есть, но она так разнервничалась, что у нее пропал аппетит.

И они долго стоят молча и смотрят в небо, где рассыпаются тысячи цветных брызг и горящими искрами, потухая на лету, несутся к земле или с шипением падают в воду. Слушаю вас, — сказал Медовский, тоже садясь, но сейчас же встал и, подойдя к двери, плотно прикрыл ее. Откуда он все это знает? Нет, просто Козельскому не везет: он спрашивает как раз о том, что Вадиму случайно известно. И в этой тьме — гуденье, глухое, натужное, беспрерывное. Андрей мечтал о далекой сельской школе в сибирской тайге или на Алтае. Уж лучше пойти к Сергею, чем оставаться целый вечер в пустой комнате. Мне будет скучно на этой неделе… Знаете, привезите свою научную работу о прозе Пушкина и Лермонтова и почитайте. И все же он продолжал упрямо, отчаянно эту неравную борьбу. Незнакомых мужчин было двое — тот самый обещанный Гарик из консерватории, учтивый пышноволосый молодой человек, называвший Лену Еленой Константиновной, и двоюродный брат Лены — щеголеватый лейтенант ВВС, сидевший со скучающим видом на диване и непрестанно куривший.

Хотя человечий, конечно, поинтересней. Я потерял устойчивость, как судно с перебитым килем. Он точно замерзал в своем легком габардиновом плаще и стоял, втянув голову в плечи, с поднятым воротником.

— Вы понимаете, редчайший экземпляр! — наконец выпрямившись, сказал он, подняв к Вадиму необычно сияющее, помолодевшее лицо.

Экзамен он сдал на «посредственно». Вопрос о методе преподавания профессора Козельского — серьезный вопрос, и на этом собрании мы его окончательно не решим. — А теперь будем играть контровую и выиграем! К третьей, решающей игре Василий Адамович замышляет какую-то замену.

— С лебедями и с «добрым утром»! — Ребята, я пока не собираюсь… — Давай, давай! Как ты будешь жить один? — Ну ладно, посмотрим… Все уже сели к столу, и Рая разливала в чашки чай.

Два военных года закалили Вадима, научили его разбираться в людях, научили смелости — быть сильнее своего страха. Жизнь Вадима усложнилась и грозила еще большими осложнениями и тревогами, оттого что состояние Веры Фаддеевны нисколько не улучшалось, а болезнь ее до сих пор не имела окончательного названия и потому казалась страшной.

Вадим встал с постели и зажег настольную лампу. Ну, в субботу — хорошо? Ее правдивые, ясно-карие глаза стали вдруг очень серьезными, на мгновение почти испуганными.

— Я не знаю, приду ли я на ваш вечер. — Четырехсотмиллионный народ, по сути, не имел возможности овладеть… — Тише! Это великий народ! Я предлагаю тост! — громко сказал Спартак, шагнув к столу. Кто из современных поэтов, по вашему мнению, продолжает линию Маяковского? — Да никто! — вдруг отозвался резкий и тонкий, почти мальчишеский голос.

А сам к Гуськову побежал: «Давайте снимайте! Повисела — и хватит!» — И сняли? — Сняли, конечно. После этого открылась выставка художественной студии, в которой я занимаюсь. Велено печку растопить. — Ну да, мы же брали этот самый парламент. :

— Теперь ты спрашиваешь, в каком смысле? В том-то и дело! Потому что я знаю одно, и вы меня не переубедите: человек живет один раз, и личное счастье для человека — очень много, почти все! — Правильно, — согласился Вадим.

Их встречает мать Сергея, Ирина Викторовна. — Вот мы и встретились, Кекс… Кстати, я уже забыл, почему тебя так прозвали? — И я не помню.

Перед звонком к Сергею подбежала пухленькая, с тонкими белыми косичками, похожая на школьницу Валюша Мауэр. Но его выдвинут, это она знает точно.

И почему пневмомолот «вечно молод»? — Ты к словам не придирайся, — сказал Батукин, покраснев.

Я поеду на метро до Охотного. — И хоть я вижу ее, понимаю, а… больно, Вадим. Ладно же, мы еще доспорим! Сразу после экзаменов, в каникулы, возьмусь за реферат вплотную.

Пошлют тебя куда-нибудь за тыщу верст, где одни степи, к примеру, или тайга непролазная, рыбаки, охотники, рабочий люд — и ни одного литературоеда вокруг.

Короче говоря, он опять стал бывать у меня. — Мне домой пора. Она смеется целыми днями — ей просто некогда плакать. Собрание шумное будет, вот увидишь! Ведь не только о Лагоденко будут говорить, но и о Борисе Матвеиче, а его и так кое-кто недолюбливает. Андрей пожал плечами и с силой ударил по гвоздю молотком. — Ну вот! — сказала Люся. Он подумал, что если это будет завтра и Лена опять пригласит его в кино ведь она, может, и не пошла сегодня , он снова должен будет отказаться. Козельский сосредоточенно набивал трубку. Он был похож на какого-то известного артиста. — Ну давай, Белов! Только коротко. Проходя мимо дверей клуба, Вадим слышал женское пение, гром рояля, шарканье ног, чьи-то прыжки под музыку и мгновенно водворяющий тишину металлический, «руководящий» голос Сергея: — Довольно! Я повторяю: всем вместе и тише! Ну?. А теперь — что ж? Обстоятельства сложились так, что я вынужден написать заявление. После перерыва разбиралось персональное дело Лагоденко. В комнате и за окном было темно. Там тебе будет лучше. Они безусловно побеждены, но надо иметь снисхождение и соблюдать законы гостеприимства. Все серьезно слушали Каплина, который говорил всем известное: — Персональный стипендиат… Активный комсомолец, общественник… Блестящая работа о Тургеневе, напечатанная в журнале, новая работа о Чернышевском… И Палавин слушал его так же, как все, серьезно, почти равнодушно.

Свидетелей нет. Вадиму даже показалось, что он подмигивает ему хитрым голубым глазом. И главное, неинтересно ему это.

Каждый раз, входя в этот чистый асфальтированный двор, Вадим вспоминал свое первое детское посещение Третьяковки, лет пятнадцать назад. — Теперь следующее: у нас сегодня собрание НСО, оперативное. И вот Вадим остался один в комнате с большим белым листом бумаги, разостланным прямо на полу.

— А мне Вадим как-то иначе рассказывал. «Ну наконец-то правильная зима!» А Вадиму было не до снега и не до лыж. :

— Я тоже, конечно, смеялась.

Несколько человек заговорили сразу, вперебой: — Что ж, это общество — для избранных? — Да прав он! Слишком нас много… — Ну и хорошо! — Чепуха, не в количестве дело! — А кто будет отбирать, не Палавин ли?.

Да и всем нам, пацанам, так же он дорог был и будет на всю жизнь.

Продавать же мы его не будем. — Ну ка? — Вот вы, Иван Антонович! Видите? — радостно сообщал кто-то. Выехали на шоссе и сразу за углом дачи свернули на лесную просеку. Меня уже много лет никто так не называет. Потом он часто бывал здесь с Сергеем. И виновата в том, что мой брат так дурно воспитан. Ему хотелось пить. Перед экзаменаторами уже сидел Мак Вилькин и готовился отвечать. — Да я всего два слова… — Все равно. — Кончил пока. Он в глаза не видел настоящего цеха, он, гражданин индустриальной державы, самой могучей в мире. — Во-первых, вы дороги не знаете, а во-вторых, очень невежливо было с вашей стороны все время мне спину показывать. — Я думала очень долго — и решила… Да, в Сталинградскую область. Сделав паузу, он заговорил тише: — Я буду говорить сегодня не о каком-то поступке Палавина, а обо всем его поведении. Вадим занимает свое место на правом фланге колонны. Он увидел приплюснутый узенький лобик и уродливо раздутую нижнюю часть лица. На горизонте и в лесной черноте мигали редкие огоньки. Кое на что, оказывается, он был способен.

И крепкий же спиртяга оказался. Студент что-то отвечал, но голоса его не было слышно из-за дружного смеха зрителей.

— Ну как? — спросил Вадим стоявших поблизости ребят. Кроме «спасибо», он почему-то не мог вымолвить ни слова, и это молчание становилось неловким, глупым и еще больше раздражало Вадима. Военная Москва встретила Вадима неприветливым морозным утром.

Нет, это не удар… Что с ним сегодня случилось? Химики легко забирают мяч, играют на Моню — удар! — словно вылетает из огромной бутылки огромная пробка… Счет три — ноль. :

Сегодня вот, — он тряхнул «авоськой», — в «Гастроном» надо бежать, ужин обеспечивать.

Молодежь тебя угощает. Первое время в университете они дружили по-прежнему, снимали вдвоем комнату.

— Позвольте, Борис Львович! — с жаром перебил его другой. 15 Настоящий Новый год каждый встречал в своей компании.

— Альбина Трофимовна! Прошу вас! — умоляюще заговорил Гарик. Характер у меня неудобный, — легко согласился Лагоденко. — Ты покажи ребятам комсомольскую газету, — сказал Андрей, когда Кузнецов повесил трубку. — Уже вчера пошел, вечером, — сказала Нина. Зине, оказывается, уже пятнадцать лет. …И вот он стоит, запыхавшийся и не очень смелый, с только что зажженной папиросой в зубах, перед знакомой дверью. — Здесь не отдохнешь. — Нет. Они уже смеялись над этим когда-то, в свое время, может быть в одно время с ним, Вадимом. И Вадим аплодировал вместе со всеми и, наверное, даже громче всех. Карандаш замер на мгновение и затем задвигался вновь, наматывая вокруг слова торопливые петли. В его речах всегда звучала басовая нота поучительства — Вадим не любил этого тона, как вообще не любил ничьих поучений. Я тебя предупреждаю. — Я могу выступить, — подумав, сказал Вадим. — Лиговка, пять! Пять!. — Всегда letalis? Да совершенно это неверно! — горячо воскликнула Валя. Когда-то он жил здесь, на Берсеневской набережной, а учился на Софийской, прямо напротив Кремля. Он не слышал о таком журнале и решил, очевидно, что это какое-то неизвестное ему техническое издание. Вадим узнал Альбину Трофимовну. Затем он простился и вышел из комнаты. Радио обещало безветренную погоду без осадков, мороз слабый.

Вопрос о методе преподавания профессора Козельского — серьезный вопрос, и на этом собрании мы его окончательно не решим.