Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Острая дыхательная недостаточность реферат реанимация

Чтобы узнать стоимость написания работы "Острая дыхательная недостаточность реферат реанимация", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Острая дыхательная недостаточность реферат реанимация" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Ты отрицаешь все, что говорил Белов? — спросил Спартак. Долго не открывали, наконец зашлепали в глубине коридора войлочные туфли: это Аркадий Львович, сосед, — как медленно! — Что вы грохочете, Вадим? Пожар? — Я опаздываю в театр! — радостным и прерывающимся от бега голосом проговорил Вадим.

На перемене Вадим не сказал ей ни слова, даже не смотрел в ее сторону. Вадим и Лена поднялись на четвертый этаж, а остальные решили зайти в «Пиво — воды» купить каких-нибудь пирожков все порядочно проголодались , а потом ждать Вадима и Лену внизу у подъезда. Рашид собирался в театр и брился, сидя на краешке стула и глядя в крошечное карманное зеркальце, где отражались намыленные скула и четверть уха. Андрей принес две пары лыж, и, пока Оля переодевалась в доме, они походили по саду. — Ну что ж, Андрюшке стоит дать, — сказал он, вставая, чтобы скрыть внезапное волнение, и прошелся по комнате. Глупости, не в том секрет! А в том… — Лагоденко трубно кашлянул, расправил плечи и засунул обе ладони за свой широкий ремень с бляхой, — в том, что руководство общества, и уважаемый Борис Матвеевич и почтенный Федор, очень мало по-настоящему интересуется нашей работой. — Хорошо, мама. Вадим, склонившись к своей тарелке, усиленно пытался снять с кружка колбасы кожицу, давно уже им снятую. По-моему, надо писать стихи со смыслом. И все сразу притихли: просто потому, что когда говорил Лагоденко, все равно никого больше не было слышно. Могут так подумать? — Мало что могут… — Вот и не «мало что», а могут.

Короткую темную паузу перед сеансом в зале еще двигались, спотыкались впотьмах, скрипели стульями… — Она объясняла мне свою турбину, — сказала Лена.

Итак, команда пединститута одержала во втором круге первую победу.

Они ссорятся. — Так вот, и что с Сергеем будет дальше, как он начнет жить — это серьезный вопрос. До двенадцати лет я ведь по улицам гонял, без отца, без матери рос.

Ни леса, ни берега — все поле и поле кругом.

— Жаль, что Анатолий Степанович ушел от нас в главк. Ну — Ремешков, например, это «фотографический» друг. Ты подорвал, разрушил в ней дорогое человеческое чувство — веру в себя, уважение к себе самой.

Черный, как туча, сразу видно — засыпается. — Это почему? — спросил Спартак. — Ну да. Потом он идет через площадь у Боровицких ворот к библиотеке Ленина.

— Сегодня студент нашего третьего курса Сергей Палавин будет читать свою повесть «Высокий накал». Возле кино «Ударник» река не замерзла. Вернувшись домой, он сел за стол и снова попробовал писать. — Я пойду.

Я же добра тебе желаю, дурья башка! — Да нет, глупости. — Оказалось, что самые низкие показатели в эту сессию именно по его курсу, ну и Борису Матвеевичу влетело! И Крылов выступал и Иван Антонович — все против него. От них веяло холодом — все-таки апрель месяц. :

— Я вижу. Он как раз надеялся, что ребята не дождутся их и уйдут. А это восковое дерево, над которым мой брат издевается. Вот… — Ну и что? — Ну, Вадим вот заблудился… и я как будто… — Выпороть тебя надо как будто, — сказал Сырых.

Студенты и так загружены… — Товарищ Пичугина, не надо нас пугать! — говорил Спартак, свирепо выкатив свои черные круглые глаза. Собралось человек пятнадцать, и к ним присоединилось еще несколько студентов других курсов, соседей по общежитию.

Он только что проводил Лену до метро и возвращался домой пешком. — А все же… Мне кажется — завтра ты передумаешь. И оба молчат, словно обо всем уже наговорились.

— И в цехи сходите, посмотрите работу, но помните: это вам не турне, не экскурсия.

Могут так подумать? — Мало что могут… — Вот и не «мало что», а могут. Обнюхав пальто Вадима, она отошла и принялась кататься по снегу. 8 Андрей Сырых зиму и лето жил под Москвой в дачной местности Борское.

— Ну, в общем, ладно, понятно! Чего долго говорить… — Ты прав, прав… — пробормотал Палавин, кивая.

Сегодня вот, — он тряхнул «авоськой», — в «Гастроном» надо бежать, ужин обеспечивать. — Ты знаешь… хорошо, что именно ты бригадир. Вы понимаете? Ночью не дам, а утром дам, — голос у него был тихий и внятный, как будто он разъяснял что-то очень простое бестолковому человеку или ребенку. Было б как раз под Новый год. — Так поздно! Я побегу… — Нет, стоп, — и он взял ее другую руку. Здесь было два трамплина — один небольшой, с полметра, и второй сразу метра на два. Молодежь тебя угощает. — А красивая, знаешь! Брови такие — у нас говорят, как арабская буква лим. — Поплыли мы через реку, а по нас стрельбу открыли. Я передавал тебе? Вадим отрицательно покачал головой. Он скучен потому, что он все делает с одинаковой старательностью. Ой, я, кажется, здорово простудилась!. Наука так далеко ушла… Ничего нельзя было скрыть от нее! У одного товарища Вадим достал терапевтический справочник и прочел там все относительно плеврита, пневмонии и других легочных заболеваний. Но Спартак был непроницаем, сидел подчеркнуто выпрямившись, положив на стол сцепленные в пальцах смуглые узкие руки. И нужно. Когда они вышли из ворот, он сказал: — Можно посмотреть сегодня новую картину. Голос его звучал слабо, почти невнятно. «Пожалуй, и я тут задерживаться не стану, — решил Вадим. Чего он только не вспомнил, не передумал в эти ночные часы! Часто вспоминался ему отец — в очень дальние, полузабытые годы детства… Он запускал с отцом огромных коробчатых змеев. Огромное помещение, ярко залитое электричеством, было почти сплошь уставлено станками. — Андрей усмехнулся. А тебя просто не узнать… — Ну хорошо, после… Так ты приехала? Ну, рассказывай, рассказывай, Раечка! Интересно было? Рая рассказывала долго, но без увлечения, чувствуя, что пришла некстати и удерживают ее только из вежливости.

— Она кукушка, Дима. А я хочу подумать над новыми советскими книгами, постараться понять, что в них хорошо, что плохо, и пусть моя работа будет еще не глубокой, не всегда убедительной, но она будет искренней, верно направленной и нужной.

Дрова быстро разгорались, в трубе загудело. Перед ним был человек, который вовсе не собирался быть писателем. У него заслезились глаза, лицо горело. Он долго и сладко позевывал, отвечал невпопад и не мог понять, чего Вадим от него хочет.

А что ж — слово выразительное, не правда ли? — Иван Антонович обратился к Сергею: — Ну-с, а как поживает ваш реферат о Гейне? Сергей сказал, что реферат «поживает прекрасно» и будет готов через две недели. Я это там брякнул сглупу, когда на заводе у парторга совещались, — дескать, можно такую лекцию провести, а Кузнецов сейчас же на ус намотал. :

Откуда он все это знает? Нет, просто Козельскому не везет: он спрашивает как раз о том, что Вадиму случайно известно.

— Леська, прекрати! — кричала ему Марина, танцевавшая со своим приятелем, молчаливым философом из университета. Она то и дело кому-то сообщала: «Сережка с Вадькой разругались в дым! Ой, что будет!» Трудно было сказать, доживет ли она до четверга или умрет ночью от любопытства.

Мог бы вспомнить, как ты говорил мне, что лекции Козельского надо вменять наравне с каторжными работами.

Вадим видит радостно-изумленное лицо маленького Ли Бона, его полуоткрытый рот, сверкающие глаза; он видит восторженных албанцев, которые кричат что-то неслышное из-за шума, да, наверно, и непонятное — по-албански, и поднимают крепко сжатые загорелые кулаки… Чем ближе к центру, тем медленнее движется колонна. Тогда человек снимал его клещами и отбрасывал небрежно в сторону. — Я еще окончательно не подготовился, Борис Матвеевич, — сказал Вадим хладнокровно. Запнувшись на полуслове, он умолк и перевернул листок своих записей. — Совершенно верно. — Папаша-то с нами не живет! Забыл? — Ах, да… я забыл, — бормочет Вадим, смутившись. Там уже стоял Лагоденко — коренастый, короткошеий, в темно-синем кителе. — Давай-давай! — кивает Козельский, глубже усаживаясь в кресло. Как ваши дела? Вы работаете? — Да-да! Как же иначе! Да… — Голос в трубке зазвучал с усиленной бодростью. Он замерз, стоя неподвижно в течение сорока минут. Как штамп наладили, так и даем». — Ты мне открываешь глаза! — Да. — Пришел записываться в колхоз? Поздно, гражданин единоличник! Мы уже все темы прошли, сейчас по второму разу пойдем. Рассказывать? — Давай. — Это зависит от него, — сказала Рая.

Вот… Петьки все нет. Вадим заметил, что и Палавин тоже опустил глаза и почему-то покраснел. Все оборачивались на них и с внезапным оживлением начинали шикать.

За десять дней он исписал своим бисерным почерком сорок страниц, а до конца было далеко. Вадим попал на фронт в тот великий год, когда сокрушительные удары отбрасывали врага все дальше на запад. — С Вадимом? Почему ты думаешь, ты видел? Нина засмеялась: — Ох, Андрюшка!.

Вскоре, однако, она сама разговорилась и рассказала, что учится в сельскохозяйственном техникуме и мечтает посвятить себя лесному делу. :

И он злился на себя и на запаздывающий автобус, на бюро погоды и на то глупое и отвратительное чувство стыда, которое охватило его.

Две остановки от дома он проехал в троллейбусе — в новом, просторном, желто-синем троллейбусе, — до войны таких не было в Москве. Он улыбается им в ответ, и ему кажется, что все эти люди — его старые знакомые, он просто немного забыл их за пять лет.

По белой глади озера разгуливала ворона. …А Вадим быстро шагал по улице, радуясь тому, что он выбрался наконец на вольный воздух, и рук его ничто не отягощает, и он может размахивать ими легко и свободно.

Единственное, что ей безусловно удавалось, это суровый учительский тон, и, казалось, главной ее заботой было сохранять на лице выражение строгого бесстрастия. И думал о себе. — Мы заблудились, — она вдруг тихо рассмеялась. — Во-первых, хорошо, что ты пришел сюда. Нет, он не узнает Вадима. А разве так должно было быть? Разве его любовь — если она была настоящей любовью, мужественной и простой, той единственной, о которой столько написано и передумано на земле, — разве она должна быть помехой, мучительством? Где-то у старого писателя: «Любовь — это когда хочется того, чего нет и не бывает». — Что ты, Вадим! — Сергей даже привстал испуганно. Если бы каждый день он не встречался с нею в институте, ему было бы легче. В МХАТ, в Малый… — А-а… Да, только времени теперь не будет. То есть то, что называется — участвовать в общественной жизни. Вера Фаддеевна совсем ослабла, потеряла аппетит; она лежала теперь, не вставая, на своей высокой кровати возле окна, похудевшая, с бледным, истончившимся лицом и желтыми обводами вокруг глаз, и читала Вересаева. А нам надо было к реке. — Лагоденко! — «Вся рота шагает не в ногу, один поручик шагает в ногу…» На этот раз никто не засмеялся, все посмотрели на Лагоденко.

Да… И у меня дома считали, что мы поженимся. Разговор, очевидно, не удался. Вот она обмакнула перо, сняла с него волосок, вытерла пальцы о промокашку.