Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Особо охраняемы природные территории челябинской области реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Особо охраняемы природные территории челябинской области реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Особо охраняемы природные территории челябинской области реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Это был и кабинет, и гостиная, и библиотека, и спальня вместе. — Как, простите? — Значение… то есть русского реализма. Я чувствовал, что это решение во многом определит мою жизнь.

«Он пьян», — решил Вадим. До ворот они дошли молча, как будто все вместе и каждый сам по себе. — Так, пустяки, — Козельский повернулся к выходу. Вадим взял первый попавшийся билет. — Мы с ним сначала поссорились. Иван Антоныч поможет. Училище находилось за городом, и сразу за ним лежали голые пески с редкими колючими кустарниками. Ровно в семь они выйдут из ворот, будет еще темно, как ночью, безлюдно, и на шоссе будут гореть фонари. — …собрание должно осудить неэтичный, некомсомольский поступок Лагоденко! Сидевшая рядом с Вадимом девушка сказала: — А Петька вообще очень грубый, правда? Никакого такта. Прямо перед ними за длинным столом сидел внушительно-строгий Федя Каплин, гладко выбритый, толстощекий, с кругло-покатыми плечами, — что-то непрерывно писал, не поднимая головы. Потом обхватил трибуну обеими руками, будто собирался поднять ее, и начал громко читать: — «Протяжный долгий гудок рассек утреннюю тишину. — Едемте домой? Или нет? Вадим сказал, что, пожалуй, все-таки домой.

— Это я так, про себя подумал. Вилькин, заметь! Я дам статью. Директор школы застал молодого практиканта в роли тренера, который безуспешно кричал противникам «шаг назад!», а потом бросился их растаскивать.

Четыре года не видал. А стихов я много читал и кое-что понимаю.

Ведь все это москвичи — его земляки, к которым он вернулся сегодня после пятилетней разлуки. Тогда, может, и вышло бы дело. — А вы где учитесь? — спросил Вадим.

И все же Лагоденко был более прав, чем Сергей, и глубже понял, в чем суть.

Максим Толокин, токарь шестого разряда, встал, как всегда, самый первый в общежитии для молодых рабочих. Я просила Андрея привезти семена. И сейчас он думал о том же, замолчав вдруг и машинально помешивая ложечкой чай. Я добавлю — время и работа. А он смотрит вслед и улыбается счастливо и изумленно: подумать только, завтра и он пойдет в Третьяковку! А если захочет, то пойдет и сегодня.

И не плакала — удивительно, правда? Редактор газеты Максим Вилькин, или попросту Мак, худой остролицый парень в очках с толстыми стеклами, всегда ходивший в синем лыжном костюме, поднял от стола кудрявую голову.

— Видите, как быстро темнеет! — Ну и что ж? — И ветер начинается… В самом деле, начинался сильный ветер — зашумели сосны, и шум этот все усиливался, поднимаясь снизу и напоминая отдаленное гудение моторов.

В то мгновение, когда руку его сжимает каменная рука Командора, он даже видит свое лицо: бледное, искаженное смертельной тоской и страхом. Темно-русые волосы, примятые над лбом шапкой, торчат с боков жесткими густыми вихрами — какой шутовской вид! Надо как-то пригладить их, смочить… Когда он намыливал щеки, пришел Сергей. :

И вот… — И, блеснув в темноте зубами, он вдруг сорвал шапку с головы и широко взметнул ее в сторону. Слова Белова — только слова.

— Да, да, всегда она прибедняется! — радостно подхватила Люся. Тем более что он за последние тридцать лет никогда не говорил с Козельским крупно, по-серьезному — не было случая, да и… желания тоже.

Экономический эффект возможен лишь при коренной технической переработке… Основная идея представляет некоторый интерес, хотя в общем не нова».

— Да? Ну, подарки я им принес.

Вадим попал на фронт в тот великий год, когда сокрушительные удары отбрасывали врага все дальше на запад. — Интересно? — Ты думаешь, я что-нибудь поняла? — Лена зевнула, прикрыв ладошкой рот.

В последнее время в кругу ребят он чувствовал себя легче, свободней, когда находился в некотором отдалении от Лены.

Это не смешно, напрасно вы фыркаете, товарищ Мауэр!. Около одной из них возились два механика в комбинезонах. Пробившись сквозь зароптавшую очередь, он прыгнул в вагон на ходу и уцепился за Вадимовы плечи. И ежедневно по многу часов отрабатывали надоевшую «ти-та-та» — морзянку. Затем он сказал очень серьезно: — Мне жаль его как человека, старого профессора. А капитан их, Моня, курчавый, черноволосый детина не меньше двух метров росту, бил, кажется, с обеих рук… И вот команды вышли на площадку, прокричали «физкульт-привет!», судья дал свисток и игра началась. В каждом крыле, сотканном из миллиардов брызг, переливается радуга. — Ведь как бывает, а? — заговорил он, усмехнувшись, и полувопросительно посмотрел на Вадима. — Возьмите Палавина, он парень внушительный, с трубкой. И хотелось работать так долго, до крайней усталости. — Не перебивайте, я вас не перебивал. — Суров ты, Вадим, — сказала Вера Фаддеевна, помолчав. Ты все-таки не простой человек, Димка. Она теряла чувство юмора, переставала понимать шутки и всем своим видом олицетворяла латинскую поговорку: «Да свершится правосудие, пусть хоть погибнет мир». Он обмакнул «кисточку, снял с нее ногтем волосок и нагнулся к диаграмме. Он прочно и накрепко вошел в коллектив и одинаково легко дружил теперь со своими ровесниками и с теми не нюхавшими пороха юнцами, на которых он когда-то косился и отчего-то им втайне завидовал.

В мечтах ее не было никакого определенного образа, не было ни лица, ни голоса, ни даже характера, а было много разных лиц и разных характеров, и было ощущение чего-то неведомого и очень близкого, что должно было принести счастье ее сыну и ей самой, бесповоротно изменив ее собственную жизнь.

Как все милиционеры на льду, он двигался как-то чересчур прямо, с хозяйственной солидностью, растопырив руки и сурово поглядывая по сторонам.

Когда они вышли на площадь, Вадим сказал фразу, которую долго обдумывал в метро: — Мы должны пойти с тобой на что-нибудь серьезное. Главное сейчас — реферат! Войдя в комнату, Ирина Викторовна спросила: — Ты работаешь? Думаешь? — Да, — сказал он. Но оказалось, что художник заболел и «молнию» писать некому. :

И никакого желания нет. Толстая общая тетрадь, она была вся исписана и распухла от этого вдвое.

А как же я буду петь? Ведь на той неделе репетиции к новогоднему вечеру, и вообще мой концертмейстер сказал мне категорически… Я даже не знаю… Вадим шел рядом с ней, все ниже опуская голову.

В мечтах ее не было никакого определенного образа, не было ни лица, ни голоса, ни даже характера, а было много разных лиц и разных характеров, и было ощущение чего-то неведомого и очень близкого, что должно было принести счастье ее сыну и ей самой, бесповоротно изменив ее собственную жизнь.

До места работы шли пешком, длинной, растянувшейся на целый квартал колонной. И только молчал о девушке, которая интересовала его на вечере больше других. — А это кабинет папы, — сказала Лена и закрыла дверь. Валя встретила Вадима по-дружески приветливо, но в глазах ее он уловил беспокойство. Сергей стоял за его спиной и говорил мягко, снисходительно, обращаясь к отраженному в зеркале хмурому лицу Вадима: — Ты будешь выступать на ученом совете против Козельского? — Если понадобится — выступлю. Вы запишите, а то забудете. — Неважно. — Хорошо, — сказал он. Лучше уж скушать порцию пломбира за два девяносто, чем смотреть эту стряпню. Она всегда много занимается, зубрит иногда целыми днями, и, кроме того, у нее — «вокал». — Ну и как? Довольны? Как вообще они проводят досуг? — Ну, там есть такая комната отдыха, вроде клуба… — ответил Шаров, не поднимая головы от станка. Лагоденко сильно изменился за последнее время, и в лучшую сторону. Облокотившись на ручку кресла, он сидел не двигаясь и неотрывно смотрел на людей, говоривших о нем с трибуны.

Я пойду… Они прошли несколько шагов по лесу и вдруг увидели огонь. Как началось, с чего? Что уже сделано? Курите! Вадим рассказывал долго.

— И подушку дадим! — крикнула Марина Гравец из угла. Как ему досталось тогда на комсомольском собрании по поводу этого буйного морячка Лагоденко! …Поздний вечер. Моют где-то окна, испуганный голос кричит: «Соня, не высовывайся далеко-о!», и другой весело откликается: «Я не высо-о-о…» Три часа дня.

Да я уже отдохнул! — Медовский рассмеялся, взяв Вадима за локоть, и посмотрел на часы. — Что-что? — Она вдруг расхохоталась. — И обсуждения проходят слишком уж академично, формально… — Слишком тихо? — спросил Крылов улыбаясь. :

Он уже не мог ее видеть, не мог слышать. Гудят корпуса, только стекла потенькивают. На этот раз он не разыгрывает из себя невинно оскорбленного.

Завтра они пойдут с Сергеем в Третьяковку. Вот следующим вопросом Козельский наверняка его угробит… И Козельский, очевидно, думал так же и продолжал настойчиво, все с большим азартом и вдохновением, забрасывать Вадима вопросами по «фактическому материалу».

— Вы подняли очень важный вопрос — о нравственности. — Может быть. Вадим спросил у прораба, нет ли еще какого-нибудь задания для остальных людей его бригады, оставшихся без дела.

— Он и вырос-то здесь, на заводе. А осенью он опять меня срезал на разных мелочах, дополнительных вопросах. В другое время это бы его очень встревожило, а сейчас он только думал устало и безразлично: «И когда они успели столько прочесть?» Он слушал — и не понимал половины того, что говорилось. — Я не поняла… — Думаю, Валя. — Угадайте, что это такое? — спросила она с явным удовольствием. — Так ты, Димка, ничего, значит, не понимаешь? После этого случая с Козельским все тут зашевелились, кто когда-то на меня зуб имел. Он видел, как Палавин слушал его, все больше мрачнея, стараясь смотреть в сторону, а потом совсем опустил голову и уставился в пол. Лицо ее от румянца было таким же темным, как свитер, и только дрожащими полосками белели заснеженные ресницы. На четвертом курсе у него есть друзья «библиотечные», «театральные», «волейбольные» и так далее. Потом подошел к лампе и принялся рассматривать книгу еще пристальней, вертел ее и так и сяк, поглаживал золотой обрез, потом послюнявил палец и осторожно протер что-то на корешке. А зачем я? Неужели нельзя прямо сказать? — Что прямо сказать? — Ну… не нужен, мол.

Он притащил из своей комнаты два эспандера со стальными пружинами и предложил их растянуть — сначала один, а потом оба вместе. Говорил он хрипловато, тихо, сдерживая голос и все орудия производства называл уменьшительно.