Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Основные концепции и критерии истины реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Основные концепции и критерии истины реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Основные концепции и критерии истины реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

А с Леной и вовсе выходило фальшиво, грубо. — Ничего нет, только презрение. — Я… понимаешь, я знакома с ним тоже давно.

Вот… Петьки все нет. Но почему все-таки, зная Палавина давно, я впервые начал этот разговор только сейчас, на исходе третьего курса? Надо сказать, что мне как раз мешала эта моя должность «друга детства». — Значит, ваша шутка недействительна? — Значит, да, — сказала Оля, вздохнув. Спасибо, Борис Матвеевич… Вадиму стало ясно, что Козельскому наскучил разговор, наскучило его присутствие. Звони, слышишь? — Она заглянула ему в глаза, на этот раз строго и настойчиво. Вдруг ее тонкие костяные пальцы на секунду, но крепко сжали руку Вадима. — Так, — Палавин нервно усмехнулся. По ночам, — пошутил Палавин. Ты что — боишься, что тебя будут критиковать? — Нисколько. Бегает Лесик с записной книжкой в руках и раздает долги. Кто-то торопливо, стуча ботинками, подошел к скамье. Потому, кстати, он и на экзаменах идет всегда отвечать среди последних, когда отвечают наиболее слабые. Он не видит болельщиков, не слышит их криков — теперь уже кричат и свои и чужие, — он забыл об Оле… Глаза его прилипли к мячу, к этому черному вертящемуся клубку, который с головокружительной быстротой перемещается в воздухе.

— Борис Матвеевич, вот меня обвиняют в том, что я недостаточно обрисовал мировоззрение Тургенева и мало сказал о кружке Станкевича.

И стираю, и все делаю не хуже твоей сестренки.

Но Андрей… и все-таки он скучный человек. — Настоящее горе, виной которому он один! — А я во многом виню и девушку.

Покончив с задвижкой, Андрей повел Вадима в дом.

Сумеет ли он заинтересовать их? Говорить с ними просто и увлекательно? Да и есть ли у него вообще какие-нибудь педагогические способности? Если бы не его проклятая застенчивость… Это был крест, который тяготил его всю жизнь. — Мне говорили, что вы пожилой и очень худой. — Ну, вот и пришли! Мама не спит, ждет меня.

Понимаешь ли… — Спартак, я хочу… — Подожди. Он откинулся на спинку стула и даже улыбнулся. В соревновании.

Он сказал, что члены общества должны выдвинуть одного делегата на научную студенческую конференцию Ленинградского университета. — То, что он карьерист, это, между нами, весьма вероятно. — Нет, я не пью этого. Только второй раз я оппонировать не буду. И оба молчат, словно обо всем уже наговорились.

На следующий день в городской кассе Вадим купил два билета на ту самую вещь, о которой говорили. Он сразу почувствовал себя легко и привычно за этим делом, которым он так часто занимался в последние пятнадцать лет — вероятно, со второго класса. :

— Отчего же вы там молчали? Критиковать в коридоре, с глазу на глаз — это, мой друг, немужественно. Афиша в вестибюле, написанная на длинном, в высоту всей стены, листе бумаги, обещала: ГРАНДИОЗНЫЙ НОВОГОДНИЙ ПРАЗДНИК Повестка ночи: Оригинальный «капустник».

Идем сейчас же! Вадим поднялся неохотно. Прораб строительства, худой, коротконогий мужчина в кожаном пальто и резиновых сапогах, очень долго, подробно и вежливо объяснял Левчуку и бригадирам сущность работы.

Да что не удалось — провалилось… Доклад получился настолько вялый, примитивный, что Вадим, читая его, ужасался: как мог он так написать?! Все эти «простые и понятные» фразы и обороты, которые он так долго, старательно сочинял, теперь казались ему главным злом: именно они-то создавали впечатление серой, унылой примитивности.

И мы все должны им восхищаться… — Когда я тебе это говорил?! — крикнул с места Лагоденко.

К Вадиму подходит маленький, всегда серьезный Ли Бон. Я передавал тебе? Вадим отрицательно покачал головой. — А я и теперь люблю ее.

Серьезно… А когда я сдам последний зачет, ты уже поправишься.

Серые, липкие ломти снега, собранные горками вдоль тротуаров, похожи были на огромные кучи халвы. Попробуй опровергни его. Мне казалось, трех лет достаточно, чтобы узнать человека… — Смотря каких трех лет, — усмехнулся Вадим, — и какого человека. — Ты же в сборник не попадешь! — Ну, не попаду. — Чтобы получить, во-первых, образование, а затем — поступить в аспирантуру. — Знаешь, я люблю смотреть на людей в театре, — говорит она вполголоса, — и угадывать: кто они такие, как живут? Это очень занятно… Правда? Вот, например… — Не опуская бинокля, Лена придвинулась к Вадиму и заговорила таинственно: — Вон сидит молодой парень… рабочий, наверно… Это его премировали билетом, да? Потому что он один… А вон студентки болтают, справа — видишь? Обсуждают кого-нибудь из своей группы. Павел Михайлович был замечательный человек… За оградой появилось невысокое красно-белое здание, похожее на старинный княжий терем, со славянской вязью на фасаде. — Вот, — она бросает всю охапку на диван. Проходя мимо дверей клуба, Вадим слышал женское пение, гром рояля, шарканье ног, чьи-то прыжки под музыку и мгновенно водворяющий тишину металлический, «руководящий» голос Сергея: — Довольно! Я повторяю: всем вместе и тише! Ну?. — Он что же, — спросил Каплин, — человек необщественный? — Как всякий карьерист. — Попроси его прийти ко мне. Мысли Белинского по этому поводу. — Сейчас поговоришь, не волнуйся, — сказал Лагоденко, вставая, и, подойдя к Палавину, с силой облокотился на его плечо. Три бригады стоят! Это возмутительно! Вот текст «молнии». Но эта мечта его не осуществилась, зато осуществилась другая: в мае сорок третьего года Вадима приняли в военное училище, готовившее стрелков-радистов. Его горьковский реферат был очень неплох. Утро — это было самое мучительное время для него. Обязательно найдите это место! А главное, будьте смелее, делайте обобщения, не копайтесь в пустяках. — Ты не должен был надеяться на него, а найти меня сам. В прошлом году он три месяца охотился за этой книгой, рыскал по магазинам, договаривался, предлагал кому-то обмен… В магазинах он часто встречал людей, продававших книги, и ему всегда почему-то было жаль их и немножко за них стыдно.

И вот он стоял перед входом в метро «Арбатская» и ждал Лену. Идите, бабуся, вниз и пройдете по новому переходу на станцию «Охотный ряд».

— Мне остался один экзамен. Потом переделываю по десять раз. И Валя заговорила о своей работе и рассказывала о ней все время, пока они шли через двор и по переулку. С другой стороны Веру Фаддеевну держала под руку старушка Никитина — новый директор школы — и что-то бесконечно рассказывала о своих сыновьях-летчиках, о муже, погибшем еще в гражданскую, о трудностях школьной работы… По привычке школьных учителей она говорила очень подробно, каждую мысль повторяла и разъясняла много раз.

…30 августа. — И ни одной фразы из протокола, а? Козельский сидит в кресле, сгорбясь, поставив локти на колени и подперев опущенную голову кулаками. Видите ли, вы не знакомы с оценками других изобретений… — Мы видим одно, — сказал Балашов, — что Солохин был прав, когда назвал вас бюрократами. — Лучше эта крайность, чем обратная! — Нет, не лучше! Это опасная, это вредная крайность! — взволнованно и сердито заговорил Федя Каплин, подступая к Лагоденко. :

— А потом я бы в коммунизм поехал! — Ну, если б ты попал в коммунизм, ты бы, наверно, оттуда и не вернулся? А? — спросил Вадим, улыбнувшись.

От Ивана Антоновича ни на шаг не отставала Лена. Говорю вам ответственно. В этой трудной и трудовой жизни Андрей быстро повзрослел и стал для отца помощником и другом. Я тогда как-то не обратил внимания… — На что? — Вот на это «пробиваться».

Исчез куда-то и Сергей, и Вадим один вышел на лестницу курить.

С этого дня и началась их дружба. — Это почему же не будет? — спросил Лагоденко удивленно. Мы шли через Румынию, Венгрию… — И Будапешт брал? — В первых уличных боях мы не участвовали. «Кому это?» — вяло, точно в дремоте, подумал Вадим и подошел. Благосклонно принимая поздравления, Палавин говорил со скромной и несколько кислой улыбкой: — Они там здорово сократили, покалечили. А оно не выносит табака. Сегодня весь вечер сидите и завтра весь день. — Так-таки ничего? — Нет. — Это почему? — спросил Спартак. Они делали приседания, сгибались в поясе, и Лагоденко рычал на Мака: — Дыхание соблюдай! Раз — вдох… понял? Раз — вдох… В комнате, при электрическом свете, Вадим увидел, что бедный Мак совсем замерз, тело его покрылось гусиной кожей. Однажды Андрей сказал Вадиму: — Слушай, тебе, может, надо что по хозяйству? Может, постирать или что?. Если мы когда-нибудь соберемся и вы узнаете Сергея ближе, я думаю, вы измените свое мнение. Лесик сфотографировал и его, но сначала он снял Вадима и Левчука, обнимавших друг друга за плечи. — Сейчас увидите. Все обойдется. Моня кричит на кого-то разъяренным, обрывистым голосом: — За-ажмите его!! На Сергея прыгают сразу трое, но он высоко над сеткой и бьет неожиданно левой рукой… Вадим видит одно мгновение восторженное лицо Спартака, который машет рукой и пронзительно вопит: — Сережа! Сережа! Сереж-ка! — Четырнадцать — одиннадцать… Остается последний мяч! Химики снова пытаются закрыть Сергея.

Эти двадцать дней… ну, я писал реферат о Чернышевском, писал день и ночь, чтобы как-то отвлечь себя… А зачем? А потом? Куда его — под подушку? Кому читать?.

Всегда летальный… навсегда…» Ему стало вдруг душно, он судорожно вздохнул, но сейчас же стиснул зубы. — Здорово, хлопцы.

Сизов протягивает руку, чтобы позвонить секретарше, но дверь отворяется, и она входит сама. Она шла все медленнее и наконец остановилась. Я потом у Андрея спрашивал, у него все так же. Для того чтобы лучше запоминать слова, Вадим придумывал всяческие ухищрения: завел себе словарь-блокнотик и всегда носил его в кармане, читая где попало, выписывал слова на отдельные листочки — на одной стороне английское, на другой русское и играл сам с собой в детское лото. :

Все вокруг заволокло густой пеленой падающего снега. Как раз это я в предпоследней главе даю. Всегда у нее находились неожиданные отговорки, и Рая наконец примирилась с тем, что вытащить Валю на вечер в свой институт невозможно, и относила это за счет ее застенчивости и боязни незнакомых, многолюдных компаний.

Мы уж без него повторим. На его балетах танцевал сам Людовик Тринадцатый. Чем дальше Вадим слушал, тем более крепло в нем чувство смутного, тягостного раздражения. — Теперь ты знаешь все! — А я, Леночка, и без того все это знал.

За окном тоже темно — ни луны, ни огней. — Да? Ну… не знаю, может быть, — Сергей сделал зевающее лицо и, прикрыв ладонью глаза, сжал виски большим и безымянным пальцами, — что-то голова тяжелая.

— Все зависит от нас. Вот валят сосны. И вообще равнодушный. Стихи были юношеские, наивные. Второй жизни не подарят тебе ни твой теннис, ни гимнастика по утрам. — Постой! Скажи только: у тебя кто-то есть? Ну ответь мне, Вадим! — Это тоже не важно. — Я знаю, что было на вашем собрании! Вадим помнил, что слово «немарксистские» он ни разу не употребил в своем выступлении, но это, в сущности, не имело значения. У него нет главного предмета, нет своего. Вот посмотришь колорит… Им открыл долговязый белокурый юноша со скучающим лицом, одетый по-спортивному: в ковбойке с засученными рукавами и легких тренировочных брюках. …И вот он стоит, запыхавшийся и не очень смелый, с только что зажженной папиросой в зубах, перед знакомой дверью. И Лена чувствовала, что привлекает внимание, и шла нарочито медленно, гордо и прямо глядя перед собой. Не уделяла ему достаточно времени, и вот — результат.

Ты не узнаешь? Саша смотрит на Вадима исподлобья и качает круглой, стриженой, будто обсыпанной золотыми опилками головой. Вадиму послышалась в ее словах насмешка и, кроме того, показалось, что она кокетничает, демонстрирует перед всеми свое знакомство с ним.