Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Организация государственной гражданской службы рф курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Организация государственной гражданской службы рф курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Организация государственной гражданской службы рф курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Дорожки к дачным воротам тоже были завалены снегом. Всем хотелось быть обрызганными духами. Служил! Шестнадцатилетний мальчишка… Теперь на особняке опять, как и до войны, вывеска: «Детский сад № 62».

Но Вадим завидовал этим юнцам — завидовал той легкости, с какой они разговаривали, шутили и дружили с девушками, непринужденной и веселой развязности их манер, их остроумию, осведомленности по разным вопросам спорта, искусства и литературы Вадим от всего этого сильно отстал и даже — он со стыдом признавался в этом себе — их модным галстукам и прическам. И пока Вадим шел укатанной снежной дорогой, глубоко вдыхая в себя разлитый вокруг покой, голова его очищалась и чувство досадливой горечи медленно исчезало, как дым табака, в этом прозрачном сосновом воздухе… У калитки одноэтажной дачи с мезонином Вадим увидел Андрея. К понедельнику я, вероятно, закончу одну часть, и мне так и так надо делать перерыв. Идут страшные споры. Они не услышали и тихого стука в дверь и увидели Палавина, когда тот уже вошел в комнату. — Что? Отказываешься отвечать комсомольскому бюро? — спросил Спартак после паузы. — Счастлив, — сказал он, кивнув. В общем, кое-как перевязались. Горьковский принцип: самое высокое уважение к человеку и самые высокие требования к нему. Почти все ели мороженое в вафельных стаканчиках. Кузнецов, человек обязательный и деликатный, отвечал на эти вопросы старательно, подробно.

— А прежние его успехи? — Какие успехи? — Его реферат, персональная стипендия… — Какие успехи? — повторил Вадим, точно не слыша ее.

— Я вижу. — Мак может провести сеанс одновременной игры в шахматы, Белов расскажет что-нибудь о русском сентиментализме.

Да, она хотела его повидать, и чем скорей, тем лучше. И вообще все это навело меня на очень мрачные размышления. — Какое же у вас с Андреем может быть предложение? Да еще гениальное? — А такое — поехать завтра к Андрюше на дачу! — Как, простите, на дачу? К Андрюше на дачу? — переспросил Палавин.

У него было румяное, приветливое лицо и такие светлые волосы, что при электрическом свете казались совсем белыми.

— Вы понимаете, редчайший экземпляр! — наконец выпрямившись, сказал он, подняв к Вадиму необычно сияющее, помолодевшее лицо. — Лена, но мы пойдем на что-нибудь серьезное? — На что-нибудь серьезное? — Лена помолчала, остановившись на ступеньках, и вдруг сказала весело: — Ну безусловно, Вадим! Как только сдадим коллоквиум, пойдем хотя бы в Большой.

Конечно. К нему подошла Валя. Надо было не отпускать ее или послать к Левчуку. — Он чуть прищурил глаза, что-то вспоминая.

Улица, на которой происходил воскресник, тоже подлежала исчезновению. Вера Фаддеевна переспрашивала, не веря. У нее, кажется, рак легкого. И Вадим понимал, что объяснялось это не только обычным для Лагоденко стремлением быть впереди, но и желанием оправдаться после выговора, выполнить поручение бюро как можно лучше.

Вадим стоял чуть поодаль, испытывая гордое удовлетворение при виде успеха своей работы. Он уже не мог ее видеть, не мог слышать. — Какое-то вино. Выступление это оказалось для Палавина самым страшным, уничтожающим. :

Мак угощал Лену конфетами из бумажного кулечка, который он двумя руками держал перед собой. Сережка тоже мне проиграл и сказал, что он нарочно поддался, потому что я именинник.

Темное предрассветное небо тревожно, и тревожная суровость во всем — в насупленных лицах солдат, их сутулых спинах, надвинутых на глаза фуражках… Готовится, очевидно, одна из последних атак на редуты Осман-паши, глубокой осенью.

Мама». Они простились как близкие друзья. Он знал уже всю двадцатилетнюю жизнь Рашида — отец его был колхозником, Рашид закончил среднюю школу в Янги-Юльском районе, мальчишкой работал водоносом на Ферганском канале, а во время войны участвовал в стройке Северного Ташкентского канала, уже бригадиром кетменщиков.

Вообще-то это был рейд на Комарно… — Ты в танках все время? — Да, я в танках… И начинается долгий разговор о войне.

Вадим собирался уже напомнить Козельскому о книге, но тот сам подошел к шкафу, поднял стеклянную дверцу на верхней полке и достал оттуда объемистый том, аккуратно обернутый в газету.

Что-то… как будто с Палавиным… Ты не в курсе? Вадим пожал плечами.

Он невольно искал среди танцующих Лену, но ее нигде не было. Потом я в школу пошел… Саша хотел еще что-то сказать, но тут зазвенел звонок, означавший конец перемены. — А Николай… — ахнула Муся, — утонул? — Утонул, — сказал Шамаров, посмотрев на нее. Пожалуйста, слушаю вас. Его безусое, по-мальчишески смугло-румяное лицо сурово, лоб напряженно собран. Наконец Палавин прочел последнюю строчку: — «А в широкие фрамуги врывалось ослепительное весеннее солнце…» Он сложил рукопись, выпил воды и голосом, изменившимся от усталости и волнения, сказал: — Вот и все. — Сейчас ноль часов пятьдесят минут. С одной стороны — он твердо считал, что они должны ехать на периферию, и именно туда, где специалистов мало, где они всего нужнее, с другой стороны — понимал, что не сможет им сопутствовать. Со студентами она говорила исключительно «на языке» и умела каждую лекцию построить по-новому, интересно, избегая шаблонов. Вовсе не в том. На фронте много простых вещей я понял совсем по-новому, глубже. Вадим понимал, что многие невзлюбили Лагоденко как раз за его нарочитую, даже назойливую прямоту, за стремление высказывать всякую правду в глаза, и большую правду и мелкую — ту никому не нужную житейскую правдишку, которая пользы не приносит, но зато часто обижает.

И ему захотелось сказать, что следующий доклад он наверняка сделает лучше, намного интересней, гораздо интересней.

— Мы с Димой заводскими делами увлеклись, — сказал Андрей. — Лена, но мы пойдем на что-нибудь серьезное? — На что-нибудь серьезное? — Лена помолчала, остановившись на ступеньках, и вдруг сказала весело: — Ну безусловно, Вадим! Как только сдадим коллоквиум, пойдем хотя бы в Большой.

А где они? — Спартак, ты же сам сказал, что он поступил подло! — Я сказал. — Конечно, не так кустарно, как у вас, а шире, значительней. Факты? — спросил Вадим, повысив голос. Из дверей уже шла ему навстречу побледневшая, с расширенными глазами Галя Мамонова. :

У нее были внимательные, большие глаза, такие же синие, как у Андрея.

Вадим пришел в парк пораньше, чтобы увидеть боксеров — сегодня выступал Лагоденко, и Вадим обещал ему, что обязательно придет «болеть».

— И с подарками! Гость нынче сознательный пошел… Вадима вклинили между двумя именинницами.

27 Кончался март, месяц ветров и оттепелей и первых солнечных, знойких, весенних дней. — Сергей пожал плечами и, обернувшись к Лене, сказал огорченно: — Ты видишь, какой он? Из-за своего этого ложного самолюбия, гордыни навыворот, всегда в тени остается. — Ладно, я вас догоню. Все как надо. Вадим отстреливался до ночи, побросал из люка все гранаты, а ночью вынес башнера из танка и с пистолетом в руках пробился к своим. Еще в сорок втором. Я что толкую — у меня не лежит душа писать тысяча первую работу об Иване Сергеевиче Тургеневе, тем более что ничего оригинального об Иване Сергеевиче я сказать пока не могу. Нагнув голову, упорно, из-подо лба он ловил нестойкий, ускользающий взгляд голубых глаз Сергея. И предпочитаю не портить настроения другим. Это от медика у него — медики, известно, народ грубый, беззастенчивый… Завтра, стало быть, сестру пришлю с баночками. Она вся была какая-то угловатая, сухая, и голос у нее был резкий и слишком громкий и самоуверенный для девушки. — Ты как, Вадим? Кончаешь? — спросил Каплин. — Чтобы получить, во-первых, образование, а затем — поступить в аспирантуру. Молча глядя на нее, он ухватывает углы и замирает, ожидая следующей команды. Теперь, когда он решил ехать, автобус, как назло, долго не подходил.

— Во-первых, изволь научиться стучать, прежде чем… — Есть, хорошо, — миролюбиво кивнул Костя.

Только не надо ограничиваться словами. Ибо я знаю, что наши недостатки суть продолжения наших достоинств. И чтобы уйти от неприятных мыслей о Лене, Вадим решил думать о своем реферате. Через секунду сойдутся они — и оборвется хриплая русская брань или пронзительный крик мусульманина.

— Сейчас ужин будет. Он вернулся в Петроград после революции, уже членом РСДРП и солдатским депутатом. — Сегодня ведь первое апреля. :

Вот… За этих отважных людей. — Может, опять привыкнем? Ведь еще полтора года вместе жить. Для чего он это сказал? Так, что называется, «для пущей важности».

— Да в чем она виновата? В том, что она поверила ему, полюбила?. Когда поплыли обратно, я отстал. Мысли Белинского по этому поводу. И слезы были, и ссоры — все-таки пятнадцать лет! Ребята, и опять вы вместе! А? Ну, не чудеса ли? Оба живые, орденоносные… Ну, обнимитесь же! — Я, кстати, не орденоносный, а только медаленосный, — бормочет Сергей усмехаясь и притягивает Вадима к себе за плечи.

Лет сорок назад. Палавин сидит в первом ряду, сгорбившись, сжимая ладонями голову. — Как? Как вы сказали, Базиль Адамович? — спросил Палавин, удивленно подняв одну бровь и опуская другую.

Отец давно не пишет. И что? — Так вот, был ли и Семирадский счастлив, закончив свою картину? — Вероятно, да. — Ничего, проходи! Раздевайся, — сказал Вадим, не отрываясь от зеркала. Федя Каплин сейчас же вскочил и, наклонившись с озабоченным лицом к профессору, заговорил с ним вполголоса. Первый тост — за новобрачных! Ура! — Ура-а! — закричали все, вставая из-за стола, и потянулись с бокалами, чашками, банками из-под майонеза к Лагоденко и Рае Волковой. — А все же… Мне кажется — завтра ты передумаешь. Потом он сказал, уже без всякой надежды: — Я так давно не был в Пушкинском музее… — И я, — сказала Лена. — Разве только родственникам или знакомым девушкам… — Скажите, Борис Матвеевич, а кто будет составлять сборник и редактировать? — Вероятно, Иван Антонович Кречетов, профессор Крылов и я. Оля стояла, опираясь на палки, и хохотала. — Чем же он ценный, ну-ка? — спросил Лагоденко, усмехнувшись. — Но мне хочется сказать, Вадим, — внутренне, то есть в глубине души, я не был карьеристом, нет, совершенно! Ведь с рефератом у меня это случайно получилось, без всякого умысла. — А на что они живут, ты не знаешь? — шепотом спросила Лена. Дома кажутся обезлюдевшими, пустыми — все москвичи сегодня на улицах. Запиши. Он махнул рукой и стал быстро спускаться по лестнице. Был уже пятый час, и начинало смеркаться. А тебе другое нужно. Город сам по себе был неплохой и даже красивый — с живописными базарами, тополями, с выложенными кирпичом арыками вдоль тротуаров.

— Минутку… Боря! Слышались смутные голоса далекой, большой квартиры, вероятно полной людей. Сядьте там. У стола появился лобастый, сильно веснушчатый юноша лет восемнадцати — Валя Батукин, заводской поэт, с которым Вадим уже познакомился на занятиях Андрея.