Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Определение твердости по бринеллю реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Определение твердости по бринеллю реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Определение твердости по бринеллю реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Вот видите, — Козельский поднял брови, — как полезно вовремя окончить реферат. — Конечно, дай ему! — живо подхватил Сергей, который уже перешел с Кузнецовым на «ты».

Ну, до свиданья! — До свиданья, — тихо сказала Рая. Они помнят, что в первом круге обыграли педагогический институт. И чем строже вы будете к себе и друг к другу теперь, учась в институте, тем полнее и прекраснее будет ваша трудовая жизнь в будущем. Ну и что? — Зачем это? — Андрей вошел, удивленно вертя в руках бутылку. Воскресный обход… Нашел вот на Арбате интересную штучку: о французском балете семнадцатого века. Все, что ты создавал в душе, тайно любовался, с каждым днем украшал чем-то новым, прекрасным, — все рушится вдруг, все, все… — Мак усмехнулся. — Есть такой профессор Андреев. — Веди себя прилично… — Маринка, я именинник или нет? Самое неприличное для именинника — вести себя прилично… К Вадиму подошла Рая и предложила танцевать. — Спасибо, что зашли к старику. Вот здесь как раз мы развернулись… Козельский, сразу перестав улыбаться, слушал Вадима с подчеркнутым вниманием, изумленно и сочувственно поддакивал и качал головой: «Да что вы говорите!. Дома кажутся обезлюдевшими, пустыми — все москвичи сегодня на улицах.

Которая трудно достижима, а все-таки, черт возьми, достижима! — Макаренко, кажется, называл это «завтрашней радостью», — сказал Вадим. Он что-то не так читает, слишком сухо, видите ли, воды мало, морского тумана… И тут же на экзамене старого профессора оскорбляют, называют схоластом, балластом и так далее.

Очень не просто, я понимаю… Одним словом… — Лагоденко длинно зевнул и потянулся, выпятив грудь, — посмотрим, время покажет.

— Хорошо! — воскликнул он с готовностью и закивал головой. Но ты будешь в театре без очков». На фронте много простых вещей я понял совсем по-новому, глубже.

— Пойду к своим. Зевал. Но вот смолкли пушки — мирная жизнь наступила не сразу, но она была теперь близка, и о ней стоило подумать.

— Кстати, могу признаться, Мирон, — говорит он и медленно оборачивается. — Ага! Такое дело, Дима. Спартак никогда не получал на экзаменах меньше пятерки. Хотите? — Что ж, я с удовольствием… — сказал Вадим, все больше дивясь этой внезапной благожелательности.

Звал к себе: «Подышишь снегом, лесом. Потом вдруг Рая увидела его и подбежала.

— Могу сказать. Так вот, прежде чем сказать свое мнение по существу — о моральном облике Сергея Палавина, я думаю поговорить немного об общих вещах.

Я ведь назначен оппонентом и должен на той неделе выступать в НСО. Он с тревогой и удивлением убеждался в том, что не находит слов для продолжения разговора. :

Как началось, с чего? Что уже сделано? Курите! Вадим рассказывал долго. Вадим посмотрел на нее рассеянно и пожал плечами.

» Вадим много раз, и в детстве и недавно, перечитывал эту пушкинскую трагедию, и всегда ее последнее слово — «проваливаются» — звучало для него неожиданно иронически. — Товарищи, у меня есть другое предложение, — сказал он, поднимаясь и глядя как будто на Вадима, а на самом деле поверх его.

Тяжелый, во всю комнату, многоцветный персидский ковер. Лагоденко, Рая и Нина Фокина сидели на скамейке возле реки, смотрели в черную воду, где отражались огни многоэтажных домов набережной и редкие апрельские звезды, разговаривали вполголоса о волейболе, о скорых экзаменах, о лете… За спиной тихо шумел парк, ветер доносил порывы музыки с большой эстрады.

Двадцать первый год столкнул этих двух людей в родном городе.

Мне читают, сказать к примеру, «Остромирово евангелие», а меня интересует, допустим, Новиков-Прибой. Подошел автобус, но Лены еще не было, и Вадим пропустил его. — Четверка, четверка! Тра-ля-ля, как я рада! — говорила она, приплясывая.

— Итак, начинаем наш литературный вечер! — громко объявила она.

Они идут в шумной, густой толпе, но не видят никого вокруг. — Глупо! — Лена пожала плечами. Ай да мы! А что мы? Если разобраться, то мы-то, оказывается, просто невежды и спорить по-настоящему нам не в жилу. Должна уметь одеваться, петь, быть красивой — понимаешь? — Понимаю. — А почему? — Говорит, разонравились друг другу. — Минуточку. Дело, конечно, не в деньгах, но все же… Лишние полторы-две сотни — разве плохо? Он снова пошел на кухню ставить чайник. — Ну что ж. Вы куда направитесь? — Мы за реку, на Татарские холмы, — сказала Оля. — Нинон, все будет прекрасно! Ведь я с тобой. — В понедельник будет контрольная, — сказала Люся, — если я завалюсь, меня до экзамена не допустят. Народ есть! — Это интересно, — сказал Андрей. Трудности другого порядка осаждали его в первые месяцы студенческой жизни. — Третьего дня я был у Кузнецова. Но не волейбольная встреча волновала его — с медиками Вадим играл в первом туре и знал, что этот противник не из опасных. Потому что уважаю вас». Потом они начали шептаться и все время улыбались. И относится он к нашему обществу так же, как к новой литературе, — иронизирует в душе. Аспирант откашлялся и заговорил деликатным, мягко текущим говорком: — Для меня, товарищи, это несколько неожиданно. — Какое-то вино. — Вот уж нет! — возразила Люся. С первых же секунд начинается небывало стремительная игра. Идем сейчас же! Вадим поднялся неохотно. Старые немецкие картины, появившиеся в эти дни на городских экранах, возмущали Мусю не меньше, чем поведение «этого Ференчука». Помню, как рассказывал он нам всякие свои истории целыми днями: об обороне Одессы, о боях под Эльтигеном, Керчью и так далее. Это и был, несомненно, «звук треснувшего горшка». — Может быть… я не знаю. С пригорка он оглянулся. А разговаривать, сам знаешь, какой я мастер. — Да, скромное, но очень меня интересует, — сказал Игорь серьезно.

Формализм, ненаучный подход. Козельский кивает и достает из верхнего кармана трубку. — Ха! Тара-тина, тара-тина, тэнн! — Батукин воинственно рассмеялся.

Потом подошел к лампе и принялся рассматривать книгу еще пристальней, вертел ее и так и сяк, поглаживал золотой обрез, потом послюнявил палец и осторожно протер что-то на корешке. — Сегодня студент нашего третьего курса Сергей Палавин будет читать свою повесть «Высокий накал».

Козельский спрашивал придирчиво, требовал буквальных формулировок и не любил самостоятельных мнений, споров, вопросов — вообще не любил шума. Я готов! — В низкопоклонстве никто тебя, по-моему, не обвиняет. Бегает Лесик с записной книжкой в руках и раздает долги. :

Интересно у вас сегодня, — сказал он, помолчав, и внимательно оглядел сидевших перед ним молодых людей и девушек, взволнованных спором, притихших.

Но Вадим ясно почувствовал, что это уже не прежний Палавин — блестящий, самоуверенный, в немеркнущем ореоле удачи.

Эти ресницы начали вдруг моргать, опустились, прикрыв глаза, и Лена покраснела.

— Ты не должен был надеяться на него, а найти меня сам. Им никогда не бывало скучно друг с другом. Все зависит от обстоятельств. Ну, это какая Европа!. Он вышел из зала, помахивая чемоданчиком. Короткую темную паузу перед сеансом в зале еще двигались, спотыкались впотьмах, скрипели стульями… — Она объясняла мне свою турбину, — сказала Лена. Вадим приехал на вокзал провожать Андрея. И вот Миша выигрывает один мяч… Наконец-то! Подача отбита, и Вадим передвигается с третьего номера на второй. Окончился рабочий день, и его друзья идут на отдых по домам, в читальни, в кино. И они долго стоят молча и смотрят в небо, где рассыпаются тысячи цветных брызг и горящими искрами, потухая на лету, несутся к земле или с шипением падают в воду. — Салазкин, прикройся на минуту. — Вадим, давай встретимся у автобуса примерно так минут через… А почему он не поедет? — Говорит: решил кончить главу. — А почему так поздно звонишь? Мы же в восемь условились. — Ваше право, ваше право… — задумчиво повторил Козельский, набивая трубку. Идем сейчас же! Вадим поднялся неохотно. Тонкие, обнаженные до локтей руки ее пахнут сладко и нежно, каким-то душистым мылом. Первая часть собрания прошла довольно гладко и быстро, без особенных споров. Вам бы только нарисовать и получить деньги, да? Нехорошо это, такой молодой и уже обюрократились.

— …собрание должно осудить неэтичный, некомсомольский поступок Лагоденко! Сидевшая рядом с Вадимом девушка сказала: — А Петька вообще очень грубый, правда? Никакого такта.

11 В субботу после лекций Спартак Галустян объявил, что студенты третьего курса мобилизуются завтра на воскресник — по прокладке газопровода на окраине Москвы.

— Запиши в книжечку, — сказал Вадим, усмехнувшись. Что-нибудь: «Лягушка и Вол» или «Слон и Моська»… Он замолчал, испытующе глядя на Вадима. Ты приехал тогда с фронта. — Я знаю картину. Мак Вилькин уже давно и безнадежно был влюблен в нее — она сама рассказывала Вадиму, какие длиннейшие письма он писал ей на первом курсе, а она отвечала фразами из английского учебника. :

Я, конечно, заводской жизни не знаю, но если б повесть была художественная, я бы слушала с интересом.

И мы иногда говорили с товарищами о нашей будущей жизни, о работе, призвании, о том, что мы любим, о чем мечтаем. Андрей стал говорить о каком-то литературном кружке, потом — о заводе, где он работал во время войны, о молодых рабочих… Ах, вот что! Бюро предлагает связаться с комсомольцами крупного завода, взять шефство над ними: организовать чтение лекций, вести кружки.

Пустяки… — Валя потрясла головой и улыбнулась через силу. Но надо еще самому быть настоящим человеком. Я требую немедленно! Как он смеет!.

И зеркало — о да, большое, ясно блистающее зеркало в простенке между окон! — этакий томный, изящный овал, попавший в эту обитель ученого мужа, спортсмена и холостяка как будто из старинного дамского будуара. Нет, это не сон. — Товарищ Крезберг рассказал мне сегодня, за полчаса до комсомольского бюро, о том, как Палавин писал свой реферат, — сказал Крылов, — так нашумевший в наших «ученых кругах». — Позвольте, Борис Львович! — с жаром перебил его другой. — Добро. На следующий день после воскресника Лена пришла в институт, но на лекциях Вадим как-то не успел поговорить с ней, а потом началось заседание НСО. — Для него существует только настоящее время. Потом он задремал и, проснувшись от внезапного толчка, подумал с изумлением: «Зачем я еду? Куда?» Люди все сходили и сходили на остановках, садилось мало. Он — «предатель народа». А Вадим подумал с гордостью, что он одержал только что маленькую педагогическую победу. — Ой, какая будет скучная повесть! — воскликнула Лена, морщась. — Объясни. Так, по внешности — суровый мужчина. Я привык быть первым, считать себя, что ли, способней других. — Не просили? Надо работать, сидеть, записывать лекции! А не витийствовать на собраниях, к тому же бездоказательно! Чему вы улыбаетесь? — Я впервые вижу вас таким разгневанным, профессор… — Разгневанным? Извольте доказать ваши слова: вы назвали мои лекции безыдейными и даже немарксистскими! — вдруг, побагровев до самых волос, выкрикнул Козельский.

Через сетку Вадим разглядывает противников: какие они спокойные, совершенно уверенные в победе! Стоят как вкопанные, не шевелясь.