Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Оформление результатов исследования в курсовой работе

Чтобы узнать стоимость написания работы "Оформление результатов исследования в курсовой работе", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Оформление результатов исследования в курсовой работе" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Я сейчас… — И он так же стремительно, как и появился, исчез в толпе. Вошла Лена Медовская и с ней две девушки из тех, что были на новоселье, и какая-то нарядная полная дама с меховой муфтой.

На голове у Сергея знакомая черная сеточка; он всегда надевает ее во время игры, чтобы длинные волосы не падали на глаза. — Владимир Ильич говорил, что «в основе коммунистической нравственности лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма». Ноги у нее были худые, с острыми коленями. — Невелик гусь, — проворчал Василий Адамович. Все удивленно оглянулись на него. Как считалки: все под рифму, а смысла нет. — Вот, пожалуйста, все-таки поймал! И знаете где? На Арбате, у Павла Ивановича! — Он довольно рассмеялся, протягивая Козельскому книгу в кожаном переплете. Он оглянулся. Он понял, все-таки умный человек, извинился. Только полтора часа прожито в этом новом году! Вадим подошел к окну и отвернул занавеску. Поставив редчайший экземпляр в шкаф, Козельский сел в кресло и выложил на стол коробку дорогих папирос «Фестиваль». Сергей тоже оделся, чтобы проводить ее до метро. — Ну да, просто ты не любишь Лагоденко… — Я? Да вот уж нет! — с искренним жаром проговорил Сергей. Сейчас? — Сейчас.

Но это не значит, что личная жизнь целиком поглощена общественной, растворяется в ней. Вадим снял ватник и, поплевав на руки, тоже взял лопату. Подойдя к креслу Козельского, спрашивает отрывисто: — Ты хочешь, чтоб я говорил за все сорок лет? Да? — Да… ну… — бормочет Козельский, слегка отклонившись назад.

Несколько машин стояло под открытым небом.

Однако кашель, высокая температура, боль в боку, ночные выпоты — все это усилилось. Обогревательная электропечка. А разве так должно было быть? Разве его любовь — если она была настоящей любовью, мужественной и простой, той единственной, о которой столько написано и передумано на земле, — разве она должна быть помехой, мучительством? Где-то у старого писателя: «Любовь — это когда хочется того, чего нет и не бывает».

— Да, да! — продолжал Спартак воодушевляясь.

— Затем, — продолжал Палавин, — Андрей Сырых говорил, что все лирические, любовные сцены у меня очень искусственны, примитивны, и не так, дескать, люди говорят в подобных случаях, не так думают. — Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго. Кто тебе перечит — ты его крой в голос, бери за кожу, если ты диспетчер являешься».

Он выключил радио, оборвав на полуфразе медовый тенор Александровича. Протянув ему руку, Валя спросила: — Как ты думаешь, я правильно сделала, что рассказала тебе? — Она неуверенно вдруг рассмеялась.

— На эти темы я не разговариваю, не люблю. Ему хотелось пить. — Ясно, он должен быть в курсе событий.

— Ни одного билета, черт знает, безобразие… — пробурчал Вадим, искренне огорченный. :

Палавин набрал номер, не веря, что застанет Козельского дома. Кузнецов и Андрей обернулись на этот голос, и Вадим, ничего больше не сказав, отошел от Сергея.

— Приготовьте студенческие! — крикнула Лена, обернувшись. В это время из соседней комнаты раздался веселый, повелительный голос Лены: — Вадим! Можешь войти! Он взглянул на часы — прошло пятнадцать минут, на первое действие они безусловно опоздали.

Они беседовали в течение всей перемены, прогуливаясь рядом по коридору. Он долго и сладко позевывал, отвечал невпопад и не мог понять, чего Вадим от него хочет.

Возле дверей расположилась небольшая группа студентов, беседуя вполголоса и что-то читая вслух.

— А он твердо решил уехать. Корпуса, трубы, всевозможные постройки, пристройки и надстройки из кирпича, металла и дерева — все это было слито друг с другом, связано невидимой, но могучей и нерасторжимой связью.

Цвет лица у него был неизменно свежий, румяный: профессор Козельский занимался спортом — играл в теннис.

Живем в казарме. Спартак вздохнул, сжал голову ладонями. Мы вовсе не говорим о тебе, — и Лена подняла локоть, освобождаясь от руки Вадима. Дорожки к дачным воротам тоже были завалены снегом. Неопределенность исчезла. — Ну, а потом что? — Поработаю на практике и приеду в Москву, в Тимирязевку. Лагоденко до сих пор ему не сдал? — Нет. — Он засунул в рот палец и, оттопырив щеку, выдернул его — раздался громкий стреляющий звук, похожий на звук вылетевшей пробки. Зато шум, звон — близко не подойдешь! Сегодня, понимаете, мы Козельского распушим, а завтра до Кречетова доберемся, будем на свой лад причесывать — что ж получится? Никому эта стрижка-брижка не нужна, она только работу тормозит и создает, так сказать, кровавые междоусобицы. — А что, собственно, я должен делать? — Ничего ты не должен! И вообще вы правы, все вы правы тысячу раз! Но дело, по-моему, не в том, чтобы трахнуть человека по голове — пускай даже за дело — и спокойно шествовать дальше, оставив человека на произвол судьбы. И вот… в личной жизни он такой. Ох, Козельский прямо зеленый сидел! А потом сам выступил: говорит, обещаю перестроиться, окончательно покончу с этим формалистическим методом, и вообще каялся, божился. — Это что ж такое? — вдруг громко и протяжно спросил Ференчук. Вадим как будто почувствовал в его тоне сдержанное неодобрение, и ему показалось даже, что Медовский поздоровался с ним не слишком дружелюбно. — Позже кого? — Позже Пушкина, Борис Матвеевич, — вдруг сказал Кречетов. Вадим спросил ее шепотом: — Вам нравится? — Мне? Да нет, знаете… — Она вдруг смущенно рассмеялась.

С ним надо уметь, терпеливо… — Ирина Викторовна взяла двумя руками галстук Вадима, подтянула его, заботливо расправив ворот рубашки, и неожиданно, так же шепотом спросила: — А тебе нравится Валюша? — Мне? — переспросил Вадим с недоумением.

Ну что ж, пускай потешится. — Да нет! И Сережа заметил, мы с ним как-то говорили… А уж он-то тебя знает, слава богу! Вадим не ответил. Вадим, который во время речи Сергея решил, что он сейчас же должен выступить, и уже поднимался, чтобы взять слово, от неожиданности опустился на стул.

— В жизни, конечно, Лена лучше, — сказал молчаливый летчик, впервые поднявшись с дивана. И не нужна никому. Каждый узбек — землекоп… В семь лет я взял кетмень… Кетмень видала? Э, лопата другая! А кетмень из куска стали делают, в кузнице куют… Надо над головой поднять, высоко, а потом вниз кидать. :

В одном магазине был выходной день, в другом как раз не было денег.

Оба оппонента, студенты четвертого курса, согласились с тем, что Палавин проделал значительную работу и достиг успеха.

— Ага, ты сам-то собираешься уезжать! — Но я тоже не на веки вечные, еще приеду… — Ну да, — говорит Оля в тон Вадиму, — когда я окончу Тимирязевку и уеду на Камчатку.

— Ко мне приехал товарищ, а она… Да черт знает, у тебя есть вообще мозги, Елка? Вадим, ты извини меня. Спартак то взволнованно хмурился, то начинал быстро, одобрительно кивать головой, а потом настороженно смотрел на Вадима, подняв свои густо-черные круглые брови и шевеля губами, словно стараясь что-то подсказать Вадиму. — Неуклонное прогрессирование и всегда летальный конец. — Я переведен приказом на заочное… — А, брось! Что ты говоришь чепуху! Слушай, если захочешь вернуться, тебя примут. Всегда находил какие-то причины, чтобы не пойти, что-то врал, выдумывал. Теперь уже химики растерянны. — Обвиняю его в злонамеренной клевете! Да, не он обвиняет сегодня, а я его обвиняю… — Ты говори, говори, — сказал Спартак, хмурясь, — а мы уж тут разберемся, кто кого обвиняет. Пожалуйста, слушаю вас. За всю жизнь ты ни одного дела не сделал в полную силу, горячо, на совесть, ты все делал одной рукой — потому что другой рукой ты всегда держался за свое благополучие. «Попробуйте доказать! А что худого я сделал Вале?» Да, это очень трудно сказать коротко, в двух словах.

— Ты, наверно, совсем не занимался? — спросил Спартак. — Нет, он уже второй год секретарем, — сказал Андрей. — Вы съезжаете лучше, чем Андрей, — сказала Оля, тяжело дыша.

Затем аккуратно перелистал все страницы, оказалось сорок пять. Вадим улыбается, глядя в ее застенчиво, с ожиданием поднятые к нему глаза. Это действительно… Да, да, да…» — А вы бывали в Вене? — спросил Вадим. — Зачем моя? Это вот его работа, художника, — сказал Гуськов улыбаясь и кивнул на Вадима.

Не в пример другим девушкам. Но Вадим ясно почувствовал, что это уже не прежний Палавин — блестящий, самоуверенный, в немеркнущем ореоле удачи. Да, Валя не ошиблась: все в этой повести было «правильно» и в то же время — все неправильно. А Палавин не отвечает этому требованию. — Постой! Скажи только: у тебя кто-то есть? Ну ответь мне, Вадим! — Это тоже не важно. :

Оба были людьми в институтских масштабах выдающимися, оба любили быть во главе и на виду.

Да, надвигалась сессия! До нее оставались считанные недели — три, две, одна. — Слышу, — сказал Вадим, кивнув. — Я ее и один донесу. Я считаю, товарищи… — Сергей заглянул в блокнот, захлопнул его и небрежно бросил на стол.

Он счастлив оттого, что вернулся в родной город, к своим старым и еще неизвестным друзьям и к новой жизни.

Когда Лена вошла в класс и остановилась возле учительского стола, Вадим заметил, что она одета с особенной заботливостью, в очень нарядном, светлом весеннем платье, и он даже подумал, усмехнувшись: «Лена всегда Лена — по всякому поводу новое платье». Наконец он закуривает. Он поставил последнюю точку в своем реферате об эстетике Чернышевского. — Какая же? — Я хотел бы встретиться с вами, когда вы вернетесь в Москву заслуженным человеком. За это его даже прозвали «Айвазенко». У него нет главного предмета, нет своего. Так вот, Белов узнал окольным путем кое-что из моей, о моей… ну, неудачной любви, если хотите, и постарался из этого «кое-что» состряпать дело. 8 декабря. В общем-то я сам, наверное, был виноват. Это чувство возникло вовсе не оттого, что повесть Палавина была длинной и скучной, а оттого, что Вадим старался понять причины этой утомительной длинноты и этой скуки, и вот понять почему-то не удавалось. Спартак, Марина и Горцев стояли за выговор; Нина Фокина — четвертый член бюро — требовала строгого выговора. Лены нигде не было. Невыносимое напряжение последних секунд мгновенно исчезло. Но в это время в рядах зрителей происходило какое-то странное смятение: несколько человек усердно выпихивали на середину круга неуклюжего, толстого юношу в очках, который отчаянно упирался и что-то невнятно басил.

Вадим считался лучшим радистом в роте. У него самая интересная тема, он долго над ней работал и кончает реферат на днях. — Сейчас я ничего не скажу.