Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Образование как многоаспектный феномен реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Образование как многоаспектный феномен реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Образование как многоаспектный феномен реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Наоборот, я несколько дней уже порываюсь пойти навестить Сережку и каждый раз говорю себе — рано. — У нас здесь столько талантов, — сказала Альбина Трофимовна.

У Арбата снова приходится постоять. Через полчаса он уже был в санитарной машине, в кабине шофера. Вы успеете. У Спартака было редкое качество: не думать о том, как он выглядит со стороны, как принимают его, Спартака Галустяна, худощавого юношу в черном, неуклюже просторном костюме, с тонкой шеей и очень юным, чистым лицом. Вадим сказал ему вслед: — Я буду выступать против его кандидатуры. Они вошли в переулок и остановились перед двухэтажным домом. Ему стало, пожалуй, еще горше, тяжелей на душе — кончилась работа, которая отвлекала его, хоть временами избавляла от тревоги. Даже только прийти — вот к тебе… Ведь я, Вадим, все-таки, хоть и есть во мне эгоизм, человек общественный, я не могу жить без людей, без коллектива. Красные искорки вылетали из трубы, вероятно котельной, и, вертясь, рассыпались в воздухе. — А ты бы подошла к нему, очаровала, увлекла в парк, понимаешь ли… Они без него и проиграют. — Воображаю, что Сережка нарассказал про меня! — смеется Вадим. — Может быть. Она прижалась к нему на секунду, пряча лицо, но сразу уперлась ладонями в его грудь и откинула голову. После этого была долгая жизнь, уже без войны, без страданий, и я постепенно проникался нужной идеологией.

Дорожки к дачным воротам тоже были завалены снегом. Очень нравились Вадиму уроки Лагоденко.

— Я пойду. Но Вадим чувствовал, что все-таки большинство студентов относится к Палавину с меньшей симпатией.

Вадим велел двум ребятам взять трамбовки и утоптать первый слой. Я же добра тебе желаю, дурья башка! — Да нет, глупости. Повести воспринимаются на слух еще лучше, чем пьесы.

— Ах, вот как! Еще раз? — Лена возбужденно усмехнулась.

В раздевалке к нему подошел Сергей. На следующий день Рая еще до лекции встретила Вадима в вестибюле и спросила у него, знает ли он такую Валю Грузинову? Вадим знал такую.

— Но дело не в том. Вадим смотрел ему вслед, сжав кулаки и взволнованно улыбаясь. — Дима, ты здесь? Там внизу тебя ищут, на бюро… — Я знаю. Между тем уже близилась зимняя сессия и предшествующие ей различные «малые» испытания: коллоквиумы, семинары, контрольные работы.

Он сам плохо подумал о ней. — Если и не слышал, то догадался. Скажу только, что обвинение насчет Вали я полностью отметаю.

— Я объясняю, — сказал Вадим, — во многом тем, что Козельский, по-моему, неподходящая фигура для руководителя общества. Со всеми подробностями рассказывалось о том, как торжественно передавал Спартак Галустян подшефному колхозу привезенную библиотеку; как Мак Вилькин проводил в колхозном клубе сеанс одновременной игры в шахматы и проиграл одному пятикласснику; как студенты участвовали в районном лыжном кроссе и Лагоденко пришел первым, но сломал на финише лыжи; как профессор Крылов научил Нину Фокину прыгать с трамплина; как Мак Вилькин потерял очки и стал после этого таким красивым, что в него влюблялись все встречные девушки, и как он решил совсем не носить очков и отпустить бороду, чтобы стать окончательно неотразимым, и так далее, без конца. :

Но при чем тут формализм? Где низкопоклонство? А вспомни мою работу о Достоевском: я писал о влиянии Достоевского на всю мировую литературу.

Я уж сам посмотрю, — сказал Вадим высокомерно. Вадим, ну что за характер у человека? — сказала она тихо и с горечью, повернувшись к Вадиму.

И не провожай меня. — Ты, наверно, совсем не занимался? — спросил Спартак.

Он падал так густо, обильно и тяжело, что казалось, это падение сопровождалось глухим поднебесным шумом.

Федя Каплин сейчас же вскочил и, наклонившись с озабоченным лицом к профессору, заговорил с ним вполголоса. В квартире беспорядок, какой бывает, когда собирают кого-то в дорогу, — Ирина Викторовна держит в руках шпагат, на выставленном в коридоре чемодане лежит свернутое летнее пальто, а на столике под телефоном блестит никелированной макушкой термос.

— Ну бог с ним… Значит, в четверть десятого у автобуса.

Живем в казарме. С декабря сорок пятого — вот уже больше полугода — он в Москве. 15 Настоящий Новый год каждый встречал в своей компании. Дежурный врач, толстая черноволосая женщина в пенсне и с усиками над верхней губой, сказала ему строгим, мужским баритоном: — Больная Белова в ванной. Из уважения к вашим прежним заслугам я вас прощаю! Так и быть! — Ну вот… хоть я и не знаю, в чем я провинился. — Вы понимаете, редчайший экземпляр! — наконец выпрямившись, сказал он, подняв к Вадиму необычно сияющее, помолодевшее лицо. Почти весь март Вадим вместе со всем курсом был занят педагогической практикой в школе. Но руки его уже разжались. Всем хотелось еще поговорить о сборнике, высказать свои догадки, предположения, — новость была неожиданной, радостной для всех, и в аудитории сразу стало шумно и весело. В дверях появляется темноволосая, худенькая девушка лет двадцати, она близоруко щурится, увидев Вадима, и неуверенно кивает. Война снова разлучила их надолго. — Я поправился, — сказал Вадим, — за последние дни. Высокий, очень сильный… — прошептала Валя. Весь курс, кроме Палавина, Андрея Сырых, Фокиной и еще нескольких завзятых отличников, ожидал декабрьской контрольной с привычным трепетом. Главное — новые формы! Понимаешь? Интересные, действенные! Одной идеи мало. А может быть, ему это показалось. Изредка теперь на улице, в трамвае или в метро на встречных эскалаторах наскочит Андрей на кого-нибудь из заводских.

Печку хоть растопил? — Растопил, растопил, товарищ начальник! Зайдя в дом, Оля позвала Вадима в столовую смотреть какие-то цветы.

Мы подозревали инфильтрат левого легкого. — Вадим! Что это значит? — спросила Лена строго и довольно громко. Он не видит болельщиков, не слышит их криков — теперь уже кричат и свои и чужие, — он забыл об Оле… Глаза его прилипли к мячу, к этому черному вертящемуся клубку, который с головокружительной быстротой перемещается в воздухе.

— Знал ты человека — всеми уважаемого, стипендиата, активиста, умника, то, се… и вдруг бац! Узнаешь какую-то случайную деталь, один бытовой штрих, и этот человек… Вдруг все слетает, как ненужная шелуха, таланты, эрудиция, то, се. :

Вадиму любопытно знать: что это за новое увлечение у Сергея — повесть? О чем она? В глубине души ему не очень-то верится, чтоб у Сережки открылся вдруг писательский талант.

— Не разгорается, вот пропасть… Потому что Сережка не поехал, нет? — Это возможно. Вызываются товарищи Палавин, Белов. Конечно, предложение разумное; так надо сказать спасибо за предложение, верно? А не взваливать все на одного.

Вроде нас, мы тоже — соберемся и давай обсуждать… Наверно, с биофака МГУ, у них там все в очках.

В каком-то институте или министерстве, что ли. — А впечатление производить пошлите его к девочкам, в опереточное училище имени Глазунова. А Вера Фаддеевна, улыбаясь грустно и сдержанно, отвечает: — Да, много общего… есть… Отец погиб в начале войны, в декабре сорок первого года. — Наверно, уж третий раз повторяешь? — Я ничего не успел, — сказал Вадим. У меня это получится, ей-богу. — Садитесь, товарищ, я кончился, — сказал он, вежливо улыбаясь, — пожалуйста, до свиданья! — Чудесный малый этот Ли Бон! — сказал Кречетов, глядя ему вслед. Я просил вас об этом, Сергей? — неожиданно обратился он к Палавину. Почему я такая бездарная к языкам, а, Сергей? Я же не тупица какая-нибудь, правда? — Да нет, — сказал он снисходительно. А как приятно идти по свежему снегу — наконец-то снег! — и полной грудью дышать, дышать… 14 Новый год приближается. — Не вы от этого страдаете, а я — сижу без стипендии. Здесь надо выиграть. А через день он приносит Мирону Михайловичу заявление с просьбой перевести его на заочное отделение. Послезавтра будет комсомольское собрание.

— А кто ж у вас такой превосходный художник? — спросил Вадим у мальчиков. — А если нет, тогда… значит, это и не нужно было.

Соседняя колонна двинулась, но песня не утихает. На той площадке принимают, и сейчас же кто-то бьет ответный. Лагоденко протестует против фактических знаний, против подлинного овладения материалом. Ему открыла мать Лены, Альбина Трофимовна, миловидная и еще не старая женщина с белокурыми косами, уложенными вокруг головы короной, — эта прическа еще более молодила ее, — и с очень черными ресницами.

Он сказал, что члены общества должны выдвинуть одного делегата на научную студенческую конференцию Ленинградского университета. Но ему не казалось возможным обсуждать на бюро мелкие факты, характеризующие этот стиль. Над письменным столом висит фотография отца в этом пальто — он без шапки, седоватые волосы вьются буйно и молодо над широким лбом, а глаза чуть прищурены, улыбаются насмешливо и проницательно, все видя, все понимая… Глаза у отца были темно-синие, а на фотографии они совсем черные, южные, очень живые. :

Вот что, Саша, — Вадим положил руку на Сашино плечо и очень серьезно и доверительно спросил: — А если я зайду к вам? Как на твой взгляд — можно это, ничего? Саша, вдруг смутившись, отвел глаза в сторону.

— Хорошо. — В выступлении Палавина была, я бы сказал, обычная его «палавинчатость». Вадима это не огорчило, даже наоборот — ему показалось это хорошим признаком. Он, например, не верил, что мы сможем построить метро.

Попутно вы будете приобретать фактические знания, пополнять свой багаж. А хорошо?. И комод моей тетушки всегда заперт на все замки и такой же широкий, тяжеловесный… Я никогда не видел его открытым, и мне почему-то казалось в детстве, что там должны быть какие-то чудеса, удивительные вещи.

Рядом с ним она выглядела совсем маленькой, хрупкой девочкой, но двигалась так легко и уверенно, что, казалось, танцует она одна, а он — высокий, тяжеловесный — зачем-то неуклюже топчется рядом с ней. Вадиму нравилось работать с людьми, быть всегда в большом, дружном коллективе — то, к чему он привык в армии. — Яну привет!. Вы скажете: мы студенты, мы тыл пятилетки, резерв пятилетки. Вадим вышел на улицу. И действительно, когда все уже вышли в коридор и Кузнецов запер дверь на ключ, из комнаты донесся приглушенный звонок. — Откуда же мне знать это, Коля? Одним словом, у нас Олимп, собрание муз. За ним же теперь во сто глаз будут смотреть. — Ты же хотел с Леной попрощаться? — Ах да! Ну, вызови ее… Мак ушел. У нас нет единого плана, который вытекал бы из научного плана кафедр. У меня же тут мать и сестра при социализме. — Этакие готовые сигнатурки на резиночках. С горячностью занялся он комсомольской работой. Надо ли дорожить настоящей работой, настоящим трудом, чувствами, дружбой, любовью и бороться за них, драться за них на каждом шагу, не боясь трудностей, не боясь показаться иной раз наивным или смешным? Или достаточно — как считаешь ты — только на словах поддакивать всем этим правильным идеям, а в глубине души посмеиваться над ними и жить по-своему? Жить легко, благоустроенно, выгодно.

А народ эту самую философию высказал гораздо проще и умней: «Нет худа без добра». О Козельском, так сказать, посмертно, а вообще — о формализме, космополитизме и всем прочем.