Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Можно ли писать на заказ курсовые

Чтобы узнать стоимость написания работы "Можно ли писать на заказ курсовые", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Можно ли писать на заказ курсовые" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И вообще мне надоело спорить. Свою кандидатуру, товарищи, я снимаю, потому что я на последнем курсе и готовлюсь к госэкзаменам. Я уж как-нибудь сам справлюсь… Козельский громко рассмеялся: — Неужели справитесь? Нет, я все-таки вам помогу… Скажите: вы видели мою книжку о Щедрине, вот что недавно вышла? — Нет еще, не видел.

Прислонившись к стене плечом, он с удовольствием слушал бормотанье старика, который, распаляясь все больше, подходил к окошку. Вадим пожимает плечами — какая чепуха! Только слушать мешает. Потом он вновь заглянул в комнату и таким же разгневанным голосом крикнул: — Без двадцати семь! На письменном столе Вадим увидел записку: «Задержусь на работе, собрание. — Видите? Счастье? Конечно, да! Таких счастий, по-моему, у человека должно быть очень много, разных. Так вот, Белов узнал окольным путем кое-что из моей, о моей… ну, неудачной любви, если хотите, и постарался из этого «кое-что» состряпать дело. Ты, товарищ милый, критику неправильно воспринимаешь. Потом он часто бывал здесь с Сергеем. Мало рефератов по советской литературе. Бригадирами назначили Лагоденко, Вадима и Горцева. Они стояли на остановке, и уже подходил, бесшумно покачиваясь, троллейбус, по-ночному светлый, пустой и словно отчего-то грустный. — Я ее видела на просмотре, в Доме кино. И ты, Вадим, и ты! — добавила она радостно. И Вадим иногда пользовался ею — в те дни, когда Вера Фаддеевна чувствовала себя особенно плохо по утрам. — Чем же он ценный, ну-ка? — спросил Лагоденко, усмехнувшись.

А то вы спросите сейчас, где я учусь, какие у меня отметки. — А деньги у тебя откуда? — Стипендию получила. После первых бесцельных восклицаний, радостных тумаков и объятий друзья разговорились и долго шли пешком.

Первая часть собрания прошла довольно гладко и быстро, без особенных споров.

От Ивана Антоновича ни на шаг не отставала Лена. Все лето занимался. Подбегает Спартак — клетчатая кепка сдвинута огромным козырьком назад, лоб распаленно блестит от пота.

— Я, кстати, хочу дать этот мотив в повести, — сказал Палавин.

С матерью у Вадима давно уже установились отношения простые и дружеские. Тут и формализм, и эстетство, и низкопоклонство… — Низкопоклепство! — торопливо, зло усмехается Козельский.

Это чище и справедливее. Но теперь, когда он лег под одеяло, сон не приходил к нему. У него было молодое загорелое лицо и суровые, устало покрасневшие веки.

— Вовсе нет! Просто я не могла от смеха бежать. На нашем курсе — понял? Я вот тоже собирался когда-то удрать, было дело… Да вовремя застопорил. Его и Андрея Сырых. Это же элементарно!. — Спасибо, что зашли к старику. — Это… это так надо! Нельзя обижать женщина, надо любить! Мы — коммунисты, да? Мы — новый человек, новый, да? А старый… — он гневно взмахивает темным юношеским кулачком, — старый — вон, вон.

— Здесь-то я и работал, — сказал Андрей, когда они поднимались на второй этаж, — я тут каждую гайку знаю. :

Она сама, наверно, мучается этой игрой, старается из последних сил выглядеть спокойной и беззаботной, а по ночам, может быть, плачет.

Вадим тоже попрощался. У каждого входящего рябило в глазах от рубиновых россыпей винегрета. Одно время. Обидно, понимаешь… — Понимаю, — сказал Вадим, уже внимательно глядя на Мака.

Вадиму послышалась в ее словах насмешка и, кроме того, показалось, что она кокетничает, демонстрирует перед всеми свое знакомство с ним.

Сев на край, он осторожно положил ладонь на одеяло Вадима и спросил шепотом: — Скажи честно… любишь Лену? — Что вдруг? — пробормотал Вадим, вздрогнув от неожиданности.

Его товарищ, известный профессор, заведовал в это время кафедрой в одном из университетов за Волгой. Вадим почти не спрашивал ни о чем и только молча и с удовольствием слушал ее восторженные рассказы о том, как они жили в лесу, в палатках, и какие там были веселые студенты и интересные профессора, ботаники и зоологи, а в июне было много комаров, но потом они исчезли и появились грибы.

Сначала в газетах, потом в университете, а потом, по полученным образцам, и у нас в институте.

Я не смогу. Бородатые старички с кроткими нестеровскими ликами не успевали подавать и принимать пальто. Она растерялась. Собрание шумное будет, вот увидишь! Ведь не только о Лагоденко будут говорить, но и о Борисе Матвеиче, а его и так кое-кто недолюбливает. — А тебя тут одна гостья ждала. Илюшка Бражнев, который идет впереди Вадима, вдруг оборачивается и говорит громко и возбужденно: — Седьмого ноября сорок первого я уходил отсюда на фронт! Я был на параде, автоматчиком. Но Вадим был расстроен сегодня вовсе не из-за Лены, как думала Вера Фаддеевна. Ну что? Вадим почему-то не мог встать с дивана и молча, сжав на коленях кулаки, смотрел в усталое, с блестящими от пота висками, лицо профессора. — Пойдем думать на улицу? — Да, хорошо! Там весна… Они вышли на Калужскую, пронизанную косым, оранжевым солнцем. И совсем равнодушно в последнее время: «Кто? А, это отличница наша, Медовская, член редколлегии». Им никогда не бывало скучно друг с другом. Лена вбежала за ним, стуча по доскам коньками. — Идемте, товарищи. — Знаете, я прочел ее и всю ночь спать не мог, — сказал Игорь, оживившись. Говорю вам ответственно. Предлагаю прекратить прения. Двадцать восемь ниже нуля. Вадим смотрел в ее ясные, улыбающиеся глаза и, разминая пальцами папиросу, напряженно думал: «Если бы мы были вдвоем, ты никогда бы этого не сказала. По ее неуловимому и странно улыбающемуся лицу Вадим понял, что она хочет сказать что-то значительное. Да, только не когда-то там через сто лет, когда у меня будет дюжина детей, а на днях. Час я говорил, а два часа потом спорили!. Приехали поздоровевшие, обветренные, с мужественным загаром на лицах и гордые своим превосходством перед остальными студентами, проводившими каникулы в Москве. Комитет комсомола помещался на третьем этаже большого кирпичного здания в глубине двора. Лицо у него необыкновенно озабоченное. Со второго номера пробует бить Рашид, раза два ему удается. Очевидно, он в самом деле волновался перед встречей с Козельским. Лена не заметила Вадима; потом она скрылась в толпе. Из-за чего-то он повздорил с Сергеем? Да, было. Палавин посмотрел на Вадима в упор.

Они заговорили о предстоящих экзаменах. — Это не главное. Разберемся, я вам обещаю. — Я даже не знаю… Ну, как я хочу жить? Я хочу жить честно, спокойно, ну… счастливо.

А как он относится к институту, в котором учится, к своей будущей профессии? Быть педагогом? О нет! Это же удел посредственностей, бездарен, неудачников.

Он был уже навеселе и без пиджака, со сбившимся набок галстуком. Лена представила Вадима: — Вадим Белов, тоже будущий педагог и наш общий друг. То есть я уже знаю об этом с некоторых пор. Они сели в один троллейбус. Вот сегодня как раз в газете есть его стихи про столовую, сатира. :

И встречаются они только в институте.

— Причем как можно скорее. Да, он был пьян, и Вадим подумал, что продолжать этот разговор дальше не имеет смысла. Вадим смотрел на нее и чувствовал, как неудержимо тают все его обиды, как, словно эта ничтожная легкая пыль, пляшущая в солнечном луче, исчезают они от одного ее дыхания и остается лишь властное, снова мучительное влечение к ней, которому нет сил противиться да которому и не надо противиться.

А настоящее… которое трудней разглядеть… Это верно, верно… — Что верно? — спросила Валя.

В школе он считался вялым и неактивным, потому что никогда не просился сам отвечать, не кричал с места, а на устных экзаменах часто путался от волнения. — Это просто глупо будет, нетактично! Если, допустим, Борис Матвеич ошибается в чем-нибудь — его и без нас поправят. Глупости! И он действительно в первое время забегал раз в неделю на завод, в комитет комсомола, в клуб и общежитие. Во время войны дело отца было — воевать, защищать свою землю. А Спартак — Вадим это чувствовал — относился к Лене слегка иронически, разговаривал с ней ласково, шуточками, но никогда — серьезно. Вся жизнь. Самочувствие сред… Как твоя сессия? Все время думаю о тебе…» Вадим тоже каждый день передавал ей короткие записки. В летние месяцы в этих местах стояла нестерпимая жара, а зима была свирепая, с сорокаградусными морозами, снеговыми буранами. Хорош руководитель! Аспирантка Камкова, величественная, полная блондинка в очках, похожая лицом и бюстом на мраморную кариатиду, внушительно отчеканила: — Я вам все-таки советую, Лагоденко, уважительнее говорить о своих профессорах. Совершенно случайно — понимаешь? — Представляю, как вы обрадовались! — Мало сказать — обрадовались! Ошалели! От неожиданности, радости, от всего этого… — Вадим засмеялся, покачал головой.

А ты не любил ее, я знаю. — Да, все исполнилось… — сказала Рая задумчиво. — Раздевайся! Нету места? Прямо наверх клади… вот так.

За тех, кто в эти первые минуты Нового года думает с надеждой о нас. И в очках. Во время перемены два мальчугана подрались на лестнице, и Лагоденко как раз проходил мимо.

Андрей не боялся работы, не боялся попасть впросак — свой материал он знал хорошо. С улицы Горького, с Театральной и от Манежа движутся людские потоки к Историческому музею и, разбиваясь об его утес на два рукава, вливаются на Красную площадь. — Еще афоризм. Го-орько! — Вот, Петя, и свадьба… — прошептала Рая, незаметно вытирая глаза. Раздались голоса с мест, и, как всегда, были среди них и серьезные и юмористические: — Правильно, Спартак! — Но мы же хотим знать… — Палавин, требуй у него сатисфакции! Брось варежку! — А кого мы выдвигаем? — Спокойно, — сказал Каплин, подняв руку. :

Нет, он не узнает Вадима. Я на тебя надеюсь, смотри! Такое дело никак нельзя провалить. Лагоденко как будто невзначай пожал Вадиму руку: — Старик, полный вперед! Поддержим.

— Ну-ну… И кто ж у вас на четвертом? — Меня вот поставили, — сказал Рашид, смущенно глядя на тренера. — А вы целуйтесь, ваше дело маленькое. Палавин действительно заметил его и стремительно подошел.

Коробка была не распечатана и, очевидно, специально приготовлена для гостей. Один том Вересаева уже вторую неделю. Прощаясь с Вадимом, отец сказал: — Главное — крепко верить, сынок.

— Не об этом надо говорить. И когда он снова нырнул под нагретое одеяло, он уже не думал ни о чем. После победы над Германией танковый полк, в котором служил Вадим, перебросили на Дальний Восток. Такими забавными показались ему в эту минуту и его недавние страхи, и этот суровый разговор при фонарях, и злой, непохожий на себя Андрей, и Оля, смущенно ковырявшая снег лыжной палкой. И никакого желания нет. И вдруг вышла Лена. И когда она разогнулась, Вадим вдруг заметил, как стройно, упруго обтянуто ее тело свитером. Таков был Петр Лагоденко, бывший командир торпедного катера, а теперь студент третьего курса и рядовой комсомолец. Из университета он, оказывается, давно уже полетел, еще раньше, чем отсюда. — Я вам скажу: все решилось рефератом, — конфиденциально, понизив голос, сообщил Мак. Два военных года закалили Вадима, научили его разбираться в людях, научили смелости — быть сильнее своего страха. А я растерялась. Да, четырнадцатого января — последнее грозное испытание! Выдержать его — и конец, можно вздохнуть свободно. — Ты будешь? Да зачем тебе? — изумленно спросил Палавин. — О высоких материях философствуешь, а билет в кино достать не умеешь! Какая у нас сегодня цель? Пойти в кино. Из ребят его курса было несколько фронтовиков, остальные — зеленая молодежь, вчерашние десятиклассники. Но дело в том, как об этих недостатках говорить, в какой форме.

Я же спал там полмесяца. Потом бросил со звоном вилку. — Поэзия, конечно, идет! А поэты — «каждый хитр!» — опять сохой пашут… — Что значит: сохой пашут? — спросил чей-то третий голос.