Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Мочекаменная болезнь у кошек курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Мочекаменная болезнь у кошек курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Мочекаменная болезнь у кошек курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Помнишь, я предлагал тебе поехать со мной в Среднюю Азию? Ты не согласился. Кавказские мимозы — их привозили каждое утро на самолетах — продавались на всех углах.

Огромное солнце, заволоченное белым туманным облаком, словно яичный желток в глазунье, уже поднялось высоко и освещало улицу, дома и людей рассеянным зимним светом. На ее месте возникала широкая магистраль, и контуры этой магистрали уже отчетливо вырисовывались обломками снесенных домов и заборами строительных площадок, за которыми подымались красно— и белокирпичные этажи новостроек. — Да, да! — продолжал Спартак воодушевляясь. Последний номер относился к длительной тяжбе института с треском «Химснаб», занимавшим часть нижнего этажа здания. — Тост! За всех, кто борется в Китае, Греции, Испании, Америке — во всем мире. Знаешь, бывает — как-то сроднишься с чужими мыслями и совсем забываешь потом, что сто не твое, а чужое… Так и у меня, наверно, было. Вадим пришел в парк пораньше, чтобы увидеть боксеров — сегодня выступал Лагоденко, и Вадим обещал ему, что обязательно придет «болеть». Нужно быть гением, чтобы не замечать, как это мало. Он не видит болельщиков, не слышит их криков — теперь уже кричат и свои и чужие, — он забыл об Оле… Глаза его прилипли к мячу, к этому черному вертящемуся клубку, который с головокружительной быстротой перемещается в воздухе.

Уж очень непонятные были причины лагоденковских симпатий и антипатий. Как будто он стал меньше ростом и — самое страшное для него — впервые показался смешным.

А то и петь под Новый год не сможешь.

— Если я говорю — я зря не скажу. Выпуклые глаза Валюши изумленно расширились. Он поехал на метро проводить Лену.

В большом коридоре парила та грозная, полная тягостного напряжения тишина, которая всегда бывает во время трудных экзаменов.

Вадим обнимал ее, сжав губы, подавляя отчаянные, рвущиеся из горла рыдания. Красные отблески горели на их металлических суставах. А интересный? — Да, по-настоящему. В середине декабря Спартак Галустян созвал курсовое бюро для обсуждения подготовки к сессии и еще одного вопроса, поднятого по инициативе Андрея Сырых.

Все равно мимо идти. — Кто там кроме Козельского? Сизов, Кречетов, представители министерства и райкома партии. Он протянул Лене ее портфель, который до сих пор держал в руках.

Это я устрою. Но Вадим завидовал этим юнцам — завидовал той легкости, с какой они разговаривали, шутили и дружили с девушками, непринужденной и веселой развязности их манер, их остроумию, осведомленности по разным вопросам спорта, искусства и литературы Вадим от всего этого сильно отстал и даже — он со стыдом признавался в этом себе — их модным галстукам и прическам.

— Конечно, не так кустарно, как у вас, а шире, значительней. — Только скорее! Полчаса до смены. Когда Вадим кончил, Спартак возбужденно повернулся к Палавину: — Ты будешь еще говорить? Тот поднял лицо и, глядя куда-то вверх, в потолок, криво усмехнулся: — Да нет уж, знаете… И тогда пожелал выступить профессор Крылов. :

— Попроси его прийти ко мне. Громады стальных колонн изморозно светлели у подножий, а вершины их были невидимы.

Да, он хочет заменить Рашида — тот сильно устал. Но Сергей нарушил свое слово, обманул меня и поставил в неловкое положение. — Зачем это тебе? — удивился Вадим.

— Вовсе не обязательно! Конечно, болезнь очень серьезная, опасная, но у нас, в нашей клинике, было несколько случаев выздоровления.

— Папка! — воскликнула Лена радостно.

А мне пришло в голову, что доказательство тому есть даже в нашем языке. — Какого святоши? — Знаешь какого! Мелкий же он человечек, завистливая бездарность… Только ни черта у него не выйдет.

Вадим коротко повторил ему рассказ Вали Грузиновой.

— Ну, а что же? — Ничего. Явился он как раз во вторник, в день занятия волейбольной секции, но в тренировке участвовать отказался, сославшись на слабость после болезни. — Леська, прекрати! — кричала ему Марина, танцевавшая со своим приятелем, молчаливым философом из университета. — Сессию-то я все равно сдам. Жаль Петьку… — Вадим помолчал. Повесть была небольшая, скорее это был пространный рассказ страниц на пятьдесят. — Сейчас, — сказал Вадим, вынимая записную книжку. Когда они вышли из ворот, он сказал: — Можно посмотреть сегодня новую картину. Но теперь, говорит, я попал в затруднительное положение. Так сказать, профессор-надомник… Перспективы еще не ясны, но будем надеяться на лучшее. — Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она, не глядя на него. Ну, мы еще поговорим! — Иван Антонович сурово погрозил пальцем и, взяв портфель, пошел к выходу. Прорвались с ходу, вот с этой улицы, а фашисты сидели в большом доме, здесь его не видно, и палили по нашим танкам. — Она здесь. — Нет, Вадим. Солохин заканчивал обработку детали — он стоял, чуть согнувшись, расставив ноги, и крепко держал клещами тонкий брус. — Ведь как бывает, а? — заговорил он, усмехнувшись, и полувопросительно посмотрел на Вадима. В летние месяцы в этих местах стояла нестерпимая жара, а зима была свирепая, с сорокаградусными морозами, снеговыми буранами. Раздается звонок, и в аудиторию входит Кречетов с группой студентов, продолжая с ними начатый еще в коридоре разговор. Ты сегодня занята. За это его даже прозвали «Айвазенко». Училище находилось за городом, и сразу за ним лежали голые пески с редкими колючими кустарниками. Все четверо говорили так шумно и оживленно, что не слышали входного звонка.

Нет, ты струсил! Или просто не захотел помочь. Говорил он хрипловато, тихо, сдерживая голос и все орудия производства называл уменьшительно.

Потом компания постепенно разбрелась. — Не надо, Вадим! Мы же друзья, правда? — Конечно, друзья, Леночка… — Ну вот, а это… это другое. — Со мной? Ничего, переутомление. Догадался бы встретить. А что это за базарная перекличка? И с кем — ты отдаешь себе отчет?.

Почему вы таких простых вещей не умеете делать? — Оленька, я все умею делать, — говорит Вадим улыбаясь. Отвечай Белову по существу. — Ну вот, хлопцы, слушайте… — наконец проговорил он машинально, все еще думая о чем-то другом. :

Несколько студентов стояли, прислонившись к стене, другие бродили по коридору сидеть они были уже не в состоянии , торопливо листая конспекты, толстые книги, блокноты.

Начнет плакать, кричать, что он не считается с ней ни вот на столько. Я думал, что лучше поближе… — Чудесно! Я тебе отдам в стипендию — согласен? Ну конечно, он был согласен! — Я так рада, Вадим, — сказала Лена улыбаясь.

— Ну, он отличник, такой талантливый… у него эрудиция… вообще.

Подбегает Спартак — клетчатая кепка сдвинута огромным козырьком назад, лоб распаленно блестит от пота. Тут уж началась в полном смысле словесная драка. Так ему было легче, он больше успевал. — Вот я говорю, человек сразу становится неприятен. «Ишь как скромен! — думает Вадим, усмехаясь. — Мы объяснялись в любви, говорили стихами… Марина расхохоталась. — Пойдем, Вадим? — спросила Лена. Это будет уже пятый. К Люсе Воронковой он относился в глубине души иронически, главным образом оттого, что не видел в ней женщины. Они родились в одном городе на юге России. — Вы настоящий дед-мороз! Отряхнитесь же!. 17 Зимняя сессия шла своим чередом. Была гадкая сцена… Сначала он что-то объяснял, врал, конечно, оправдывался… Мать тоже, наверное, несла чушь, растерялась, а Женька кричала на него. Вот я был оппонентом Фокиной, знаю ее работу о повестях Пановой. Я как раз хочу, чтобы меня дельно критиковали. Да, если в него не вглядываться, очень трудно понять… — Слушай… — Спартак вдруг вскочил на ноги. — Почему скучный? — Вадим пожал плечами. «Вы, кажется, персональник?» — «Не кажется, а именно так!» Кассирша достанет отдельный небольшой списочек — на глазах у всей очереди, которая получает по общему списку, огромному и скучному, как телефонная книга. Он мрачен, с трудом выговаривает слова.

А что касается Лагоденко, то у меня такое ощущение, что строгий выговор слишком сильно для него, я бы ограничился выговором.

— А вы знаете, ребята, что меня беспокоит? — сказал Вадим, усмехнувшись. Он был склеен из контурных карт. Теперь он ощущает вдруг глубокий смысл этого конца. — Это как сказать. — Я кружусь, ох… У меня кружится голова, я пьяная! — Лена тихо смеялась, откинувшись на спинку скамьи.

Вот когда я был на фронте… — Только, пожалуйста, без фронтовых воспоминаний! — Лена слабо поморщилась. Каждый день у Спартака были какие-то неотложные дела: то комитет, то партбюро, то конференция в райкоме, то ученый совет, на котором обязательно надо быть. :

Явка групоргов обязательна. — Пройти бы еще раз трамбовочкой, вот что, — сказал прораб и добавил виновато: — Крепче велят, знаете — как можно… Вадим отправил четырех человек трамбовать.

По правде сказать, я знал, что ты придешь. Не знаю, как ты. — Уши вянут. — Послушайте: ровно семнадцать минут… — Не хочу слушать, я опаздываю! Скажите точно: который час? — Вы просто безграмотный москвич! — воскликнул Аркадий Львович, рассердившись, и захлопнул дверь.

Стало жарко. Надо ж додуматься! Я сказал, конечно, что не смогу этого сделать. Я с ним о вас уже говорил.

— Ну, Достоевский! — Лена махнула рукой. Прочтите вот и разберитесь. И кажется, уже не о чем говорить. Сережка сказал, что если б она жила в Африке, у нее давно были бы дети. На улицах оживленная предпраздничная суета. Новый мост еще. И посторонним находиться здесь тоже нельзя. Я возмущен беспринципностью бюро — прошу записать в протокол! Что, у нас нет больше дел на бюро? Все у нас блестяще, все вопросы решены? Спартак постучал смуглым остроугольным пальцем по столу. Он послушно выворачивает наволочку наизнанку. Тот стоял без шапки, в высоких черных валенках и шерстяной фуфайке и прибивал к калитке задвижку. — Хорошо, я буду тихо… Стараясь не шуметь, Ирина Викторовна достала из буфета посуду и ушла на кухню. Вы знаете, я постепенно стал ненавидеть русских писателей, которых так любил прежде. Мне так хочется за город! — Главное, погода стоит самая лыжная, — сказал Андрей. — Благополучно, товарищи, да, да, — сказал Андреев, глядя на Вадима. — Она ведь близорука и очков не носит, стесняется». — Хорошо прошли. — Хорошо кидаешь… — не глядя, отвечает Рашид. Они безусловно побеждены, но надо иметь снисхождение и соблюдать законы гостеприимства.

— Ну ладно. Он еще держался прямо, говорил громко, еще острил и воинственно каламбурил, но это был другой человек.