Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Методы и формы контроля знаний реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Методы и формы контроля знаний реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Методы и формы контроля знаний реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Не все же способны к научной работе, в конце концов. Имейте в виду: срочно! — Она говорила и все время хмурила тоненькие черные брови, стараясь быть, очевидно, как можно серьезнее.

В воскресенье опять был на матче. — Ломился по лесу, как медведь! Что вы за меня уцепились? Игра окончилась. Я тоже собралась и прямо жду не дождусь звонка. Вадим заговорил сам и узнал, что Игорю скоро будет шестнадцать лет, что два месяца назад он окончил ремесленное училище и теперь работает фрезеровщиком и учится в восьмом классе вечерней школы. — Во-первых, хорошо, что ты пришел сюда. — Вот известно, что русский народ миролюбив. Мне кажется, такое поведение называется своекорыстным, неблагородным. — Но больше всего нас интересует наша литература, вы понимаете? — А меня интересует дать вам навыки научной работы, — сказал Козельский, чуть заметно повысив голос, — дать вам знания. Вышли на мост, там было ветрено, промозгло, и все шли сгорбившись, наклонив головы, пряча лица от ветра в поднятые воротники. В час ночи зазвонил вдруг телефон. Они отошли от группы делегатов и двинулись по перрону к голове поезда. «Ишь как скромен! — думает Вадим, усмехаясь. Придя в институт и сразу попав в непривычный для него, шумный от девичьих голосов коллектив, Вадим сначала замкнулся, напустил на себя ненужную сухость и угрюмость и очень страдал от этого фальшивого, им самим созданного положения.

Да, ты добивался одного — облить меня грязью, запятнать мою репутацию… — Ты сам себя запятнал! И продолжаешь это делать! — Забыв о порядке, Вадим заговорил вдруг с неожиданной силой, торопливо и горячо: — Ну да, ты, конечно, уверен, что мне выгодно опорочить тебя, спихнуть тебя с дороги и самому пробраться вперед! А ты помнишь, как ты мне сказал однажды: «Ты не знаешь людей, не умеешь разбираться в людях!» Сам ты, конечно, убежден, что прекрасно знаешь людей.

Играть рядом с ним было легко: он не ворчал, как Палавин, за плохой пас, не нервничал, выражаясь волейбольным жаргоном — «не шипел».

Помолчав, Сергей сказал: — Три года назад мы встретились здесь, отвыкшие друг от друга, совсем новые… Мне кажется, не три — тридцать лет прошло.

Верблюды с огромными тюками хлопка плелись по улицам, равнодушные к гудкам автомобилей.

— И ты что же, счастлив? — спросил Вадим. И сейчас он думал о том же, замолчав вдруг и машинально помешивая ложечкой чай. А по правую руку — высоко на холме Кремль. — А где же остальные? — Не смогли приехать, — сказал Вадим. Мяч пролетает, не задев даже пальцев.

Ты всех людей меришь на свой аршин, в каждом человеке ты видишь только то, что есть в тебе самом, — своекорыстие, жадность, стремление всеми путями, любыми средствами благоустроить свою судьбу.

Я Ивану Антонычу сдал. Вам секундантов оставить? — Обойдемся, — сказал Вадим. Да, надвигалась сессия! До нее оставались считанные недели — три, две, одна. Ну и… понимаешь, он может восстановить против себя профессуру. Он — «предатель народа». Она казалась ему еще красивее теперь — побледневшая, с длинными тяжелыми ресницами.

Так что ты мне верни реферат, я переработаю… — У меня его нет с собой, — сказал Сергей. — Пора, пора начинать! Я же полгода без дела болтаюсь, надоело… Вадим давно решил — он поступит в педагогический, на литературный факультет. :

— Простите, какая комсомольская организация? — Комсомольская организация нашего завода. Он не знает ни жизни, ни людей, о которых стал писать, у него была только схема.

Минуту они молчали, глядя друг другу в глаза: Козельский чуть насмешливо, иронически прищурившись, Вадим с напряженным, нелегко дававшимся спокойствием.

Вот валят сосны. Но теперь, говорит, я попал в затруднительное положение. Знали об этом Рая Волкова и Лагоденко, знал Спартак, они кому-нибудь рассказали, а те передали дальше… Вадим услышал в коридоре, как Палавин громко разговаривал с двумя старшекурсниками: — И Фокина туда же? Ну, эта-то Савонарола оттого, что она сова на рыло… Все трое расхохотались.

В среду весь факультет уже знал о событии в НСО.

Некоторое время в общежитии и в коридорах института только и слышались разговоры о лыжном походе. Обе говорили очень пространно, с жаром, и, хотя они целиком поддерживали Вадима, ему казалось, что выступления их так же неубедительны и нечетки, как и выступление Горцева.

С Лагоденко у него были старые счеты, они не любили друг друга.

— Вас Елочкой прозвали, наверно, потому, что вы ловко елочкой ходите, — пошутил Вадим, глядя, как она проворно и быстро поднимается по склону. — Сергей повесть пишет. — Я к тебе, — сказал Палавин, заметив Вадима, и сейчас же нахмурился. — Ты сегодня так рано? — Для Константина Ивановича это рано, — пояснила Альбина Трофимовна. Слишком засиделся он последнее время за книгами. — А Николай… — ахнула Муся, — утонул? — Утонул, — сказал Шамаров, посмотрев на нее. Через секунду сойдутся они — и оборвется хриплая русская брань или пронзительный крик мусульманина. Вадим сказал ему вслед: — Я буду выступать против его кандидатуры. Совсем нельзя было оставлять ее одну. Начали заниматься. Наконец он попрощался. И то нехорошо, и это не так, и нас, мол, на мякине не проведешь. А я скажу тебе больше. Он снова курил и стряхивал пепел на пол. — Чепуху ты городишь. А вам тем более будет трудно. — Да-а, старинная картина! — с уважением сказал Рашид, прицокнув языком. Видно, во втором семестре кончу. — Конечно… — Ну, пусть будет по-вашему! — сказал Вадим и рассмеялся облегченно, весело. — Обидно! Андрей печатается, Фокина, синечулочница, а Вадим Белов, понимаешь… — Белов не пропадет, — сказал Вадим улыбаясь. — Я-то знаю, чьи это дела! — сказал он, тряхнув головой. — Ты помнишь мою книгу «Тень Достоевского»? — Достоевский… При чем тут Достоевский? — с досадой поморщившись, говорит Сизов негромко. — Внимание! Фиксирую начало работы! Строительный пафос!. — Сегодня я проверял себя. Все это длилось самое большее две минуты. Почти весь март Вадим вместе со всем курсом был занят педагогической практикой в школе. — О Рылееве? Не может быть… — Да, он сам сказал! Я своими ушами слышала! Сейчас же напиши шпаргалитэ, отдадим Верочке… — Какую шпаргалитэ? По Рылееву? — спросил Вадим удивленно. — Единственная стоящая вещь? — Там дальше доказывается, что, мол, «на собственной золе ты песню сваришь, чтобы другим дышалось горячо». Они шли по нешумной и малолюдной улице Калинина, с белесыми от редкого снега тротуарами и черной лентой асфальта. Зато он видел, как с тем же вопросом любопытные подходили к Палавину и тот что-то длинно, охотно объяснял им. Веру Фаддеевну Вадим нашел очень изменившейся — она постарела, стала совсем седая.

У Сергея был вид необыкновенно серьезный и озабоченный. Даже только прийти — вот к тебе… Ведь я, Вадим, все-таки, хоть и есть во мне эгоизм, человек общественный, я не могу жить без людей, без коллектива.

…Несколько дней назад Вадима вызвали в партбюро факультета. — Разве Сергей тебе ничего не говорил? Валя покачала головой. Сергей заявлял, что болельщики в большинстве случаев люди азартные и никчемные, даже вредные для общества. Он сидел за столом в долгополом старинном сюртуке, в парике из клочьев ваты и тонким жалобным голосом спрашивал: — Так скажите, голубчик, какое море явилось театром военных действий в период Крымской баталии пятьдесят третьего — пятьдесят шестого годов? И назовите даты этой баталии.

Я ей завтра позвоню. А сейчас надо вычистить половину… — Так что же ты, Палавин, конкретно предлагаешь? — спросил Каплин. :

Понимаешь ли… — Спартак, я хочу… — Подожди.

— Вадим! Что это значит? — спросила Лена строго и довольно громко. Смешно, что человек, который знает меня сорок лет, послушно повторяет за другими всю эту пошлую, трафаретную белиберду! Смешно, что он не может внятно растолковать мне, в чем я, собственно, виноват? Чем я плох? Спешно, что он растерял все слова и только талдычит какие-то фразы из протокола… — Хватит! Неожиданный, как выстрел, удар ладони по столу обрывает Козельского на полуслове.

Родители его без конца ссорились, отец то уходил куда-то из семьи, то возвращался.

— Когда вспомнишь все это… — А ты хорошо помнишь «все это»? — спросил вдруг Левчук и встал, скрипнув протезом. Но, товарищи! — Он ударил ладонью по трибуне и, напряженно нахмурившись, несколько секунд молчал. Козельский подчеркнуто серьезно и внимательно расспрашивал о плане реферата, о материалах, которыми Вадим пользовался, и назвал несколько полезных книг, о которых Вадим не знал. А теперь так приятно опять вернуться, уже другим человеком, и помочь им по-новому. Идем сядем на скамейку… Да! — Палавин усмехнулся. Бросать вон! Это… очень хорошо! На следующий день Палавин не появляется в институте. Медленными движениями он набивает ее, и все же пальцы его дрожат и табак просыпается на пол, распространяя в комнате запах «Золотого руна». Подходит он ко мне: «Здравствуйте, товарищ Лагоденко! Можно с вами поговорить?» Пожалуйста, мол. — Вот я говорю, человек сразу становится неприятен. И — выпьем! Выпьем мы за Ле-ешу… — запел он. А однажды, когда я купила билеты в Большой, — была какая-то премьера, я уж не помню сейчас, — он сказал мне: «Хорошо, пойдем. — Лена ведь ни разу не была на заводе, — сказал Вадим, — и говорит сейчас с чужих слов.

На маленькой комнатке с фанерными стенами было написано: «Начальник цеха». Иногда он говорил ей раздраженно: «Я был в армии, спал черт те где, под открытым небом, в болотах — и ни одна болячка не пристала.

Да и сам Вадим, который ожидал встретиться здесь с Леной, как-то вдруг потерял к вечеру интерес. — Вы вот щебечете: ах! ах! Сборник!. Бессмысленно…» — Какая-то казуистика! — бормочет Козельский, вскидывая одно плечо.

Они пошли рядом. Занавес еще не поднят. Потом пели песни под аккордеон. Соседка вдруг дернула Вадима за рукав: — Смотри, какой он желтый! — Что? — очнувшись, переспросил Вадим и взглянул на трибуну. Комитет комсомола был заперт. А за что? За красивые глаза? — Ну, не сочиняй, — сказал Мак, нахмурившись. — Ну, а что же? — Ничего. :

Я не хочу сводить с ним никаких счетов — пойми меня правильно, Вадим! Он уже не противен мне, а просто безразличен.

Эти ресницы начали вдруг моргать, опустились, прикрыв глаза, и Лена покраснела. Потом Вадиму приходится уйти на подачу. На маленькой комнатке с фанерными стенами было написано: «Начальник цеха».

А что будет во вторник? — Будет ученый совет по итогам сессии. Во второй попаду, невелика беда. Вдруг он поднялся, накинул шинель и молча вышел из комнаты.

— А ты бы подошла к нему, очаровала, увлекла в парк, понимаешь ли… Они без него и проиграют. Как все милиционеры на льду, он двигался как-то чересчур прямо, с хозяйственной солидностью, растопырив руки и сурово поглядывая по сторонам. Она хорошая, добрая девочка, но такая, знаешь, единственная дочка… Она как бы равнодушна ко всему, что не касается ее личности. Он решил узнать все, что можно, о плеврите по энциклопедии. — И практика наконец-то кончилась! — Только не вздумайте убежать с урока Медовской. Потом переделываю по десять раз. На улицах оживленная предпраздничная суета. Несколько минут просидел он в аудитории и вдруг встал с такой поспешностью, словно куда-то опаздывал. — Я… понимаешь, я знакома с ним тоже давно. Так что сцены у фонтана ни к чему, — сказал Вадим и рассмеялся. С простыми людьми нужно быть простым. Ведь мы знаем друг друга уже третий год, а представь себе, она только четыре раза была у нас в общежитии.

И другие у нас пишут. Неверно! Никто ничего худого не скажет о Кречетове, о нашем лингвисте, о других профессорах, а о Козельском говорим! Да, убого, по мертвой схеме читает он лекции.