Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Место таможенной деятельности в экономике россии реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Место таможенной деятельности в экономике россии реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Место таможенной деятельности в экономике россии реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Лена знала почти всех — кто когда начал, где играл прежде, кого в чем надо смотреть. — Дима, я правильно решила? — спрашивает она, так же внезапно перестав смеяться.

Теперь он ощущает вдруг глубокий смысл этого конца. На улицах оживленная предпраздничная суета. Еще раз повторю: я всячески приветствую работы о произведениях современности, но серьезная работа в этой области вам еще не под силу. — Будут делать операцию? — Наверное. Ну-с, дальше… Кречетов ведет спецкурс по Пушкину. — Расшибется — а штамп наладит. Никто не протестует против фактических знаний. — С лебедями и с «добрым утром»! — Ребята, я пока не собираюсь… — Давай, давай! Как ты будешь жить один? — Ну ладно, посмотрим… Все уже сели к столу, и Рая разливала в чашки чай. — Так точно-с, учту-с! — сказал Вадим, выпучив глаза и козыряя. — Во-первых, изволь научиться стучать, прежде чем… — Есть, хорошо, — миролюбиво кивнул Костя. — А как же Ботанический сад? — Ботанический сад остается в Москве, — отвечает Оля серьезно и вдруг смеется задорно и весело, глядя на Вадима снизу вверх. — Ты гляди как уплетаешь, — сказала она. Еще можно что-то ему объяснить. Надо спать, а не говорить. В печке вдруг вспыхнул огонь, и дрова слабо затрещали.

Здесь даже воздух был иной, свежепроветренный, немного прохладный. — Ты понимаешь? А у Сережи дед умер от туберкулеза. — Так. Он решил, что Сергей наговорил гадостей про Лену только потому, что она ушла с новогоднего вечера с каким-то артистом.

Но Аркадий Львович продолжал настойчиво советовать за дверью: — Вадим! Вы бежите к Парку культуры, это две минуты, вскакиваете на десятку или «Б»… — дверь отворилась, и в комнату просунулась голова Аркадия Львовича, в очках, с черной шелковой шапочкой на бритом черепе.

На ступенях и в круглом вестибюле у телефонов-автоматов стояли, томились, нетерпеливо расхаживали, не замечая друг друга, безмолвные мученики свиданий.

Да, кстати: ты знаешь, что моя тургеневская статья будет напечатана? — Нет.

Это беда начинающих — вы пьянеете от бытовых мелочей, мемуарного хлама, анекдотов. От раннего утра до позднего вечера учились курсанты трудным солдатским наукам: шагали в песках по страшной азиатской жаре с полной выкладкой, рыли окопы, учились пулеметной стрельбе, вскакивали сонные по тревоге и шли куда-то в ночь, в степь десятикилометровым маршем, причем обязательно в противогазах.

— Все из-за этой проклятки, тьфу — прокладки! Такие переживания! Я ведь диспетчер цеха. Вот он взглянул на Вадима, улыбнулся и неожиданно бодро, легко спросил: — Ну-с, а как вы готовитесь к ученому совету? Может быть, я могу вам помочь? Вот оно — так и есть! Вадим действительно уже начал готовиться к своему выступлению: взял у Нины Фокиной все конспекты, внимательно перечитывал их, делал выписки.

Лена сняла шапочку с головы, пепельные волосы ее пышно рассыпались по плечам, и сразу обнял Вадима томительный, тонкий запах ее духов. Это мое личное горе, даже не горе — ошибка, неудача.

— В зубиле ты понимаешь… — Да, в зубиле я понимаю! — вдруг резко сказал Балашов. — Слушай, мы все понимаем, — сказал Спартак спокойно. — Пойми… — Я тебя не упрашиваю! Не хочешь — не надо. — Ну, просто зашла проведать… Спрашивала про тебя, как твоя работа. Такую работу вполне можно в журнале печатать. :

Он сидел два часа за столом — и не написал ни строчки. Ведь я ж… — Он уткнулся взглядом в подбородок Вадима и говорил ворчливо обиженным тоном.

Он забыл обо всем: о своем смущении, о той нарочитой строгости, которую он напустил на себя в первый час, и о злополучном докладе.

Обнажалась земля с ветхим прошлогодним быльем, еще не богатая ничем, кроме буйных, томящих запахов… Оля приносила домой первые подснежники и рассказывала о прилете птиц.

— Я объяснюсь послезавтра на бюро.

Вот он стоит перед дверью в шинели, в начищенных утром на вокзале блестящих сапогах, в пилотке, с чемоданом в руке — громко стучится. Из института будут только трое: он, Сережа Палавин и Мак Вилькин.

А этот ваш Леша исключительно хорошо Синявскому подражает! В коридоре становилось все теснее.

Лагоденко, расталкивая людей и вытирая платком вспотевший лоб, быстро, ни на кого не глядя, прошел мимо Вадима к выходу. Нет, не хотелось — ему казалось, что все его страдания заключаются сейчас единственно в том, что ему нечего курить. Они ревут не умолкая. Ему негде жить, он живет в пустом темном поле, где невозможно дышать — такой там гнетущий больничный запах… Вера Фаддеевна вышла в длинном халате и шлепанцах. Горьковский принцип: самое высокое уважение к человеку и самые высокие требования к нему. Люди из переднего ряда стали оборачиваться на Лену, одни с любопытством, другие осуждающе. …10 сентября. Были приглашены с других курсов, пришли и заводские комсомольцы; они терпеливо сидели на стульях, вполголоса переговаривались и почтительно поглядывали на эстраду. Улица, на которой происходил воскресник, тоже подлежала исчезновению. Вы даже не представляете, как это важно. Студенты толпятся на улице перед воротами и в сквере. — Сколько людей на набережной, и стоят часами! По-моему, это ротозейство… — Да нет, ты ничего не понимаешь! Идем немедленно! — И Лагоденко поднял Нину двумя руками за талию и легко понес через всю комнату к двери. В полуночном Венском лесу и в диких горах Хингана ему вспоминалось: Замоскворечье, Якиманка, гранитные набережные, старые липы Нескучного сада… И вот все вернулось к нему. — Мне тоже, — сказал Вадим. — И вообще все это… как-то… — Мак умолк в замешательстве и вздохнул. — Но кроме всего прочего… Видите ли, любое высокое поощрение, любая награда даются в итоге какого-то соревнования. — Надолго? — На год, полтора… Она снова замолчала. Он собирался выбросить карандаш в форточку, но, смягчившись, бросил его Маку на кровать. Я — за выговор. Вот я, например… — За себя спокоен, — подсказал Андрей, подмигивая.

— Я поправился, — сказал Вадим, — за последние дни. По тротуарам бегут пешеходы, закутанные до носа, обуянные одним стремлением: поскорей добежать до дому, нырнуть в метро.

Почти все ели мороженое в вафельных стаканчиках. Дальние дома были в тумане, и улица казалась бесконечной. Наконец подъехал большой вместительный «ЗИС» с белыми от мороза окнами, в которых, как проруби в замерзшей реке, чернели продутые пассажирами воронки для глаз.

Так что утешайся тем, что в тебе слишком много разума. Ничего, кажется… — сказал Вадим, хмурясь и предчувствуя, к чему клонится разговор. Но Вадим чувствовал, что причиной этого безмолвия, этой глубокой тишины, обступившей его со всех сторон, была всего-навсего вежливость. :

Он говорил так, будто и действительно не слышал ничего, кроме выступления Палавина.

— Дима, ты здесь? Там внизу тебя ищут, на бюро… — Я знаю. Вадим пошел за ней. Попробовал замок, подергал дверь. Скуластый кудрявый парень в мешковатой гимнастерке, член клубактива, рассказывал о проделанной работе.

Палавин был в новом светло сером костюме, по-модному широком и длиннополом, который делал его необычайно солидным.

Как спокойно, непринужденно он держится с ними! Разговаривая или читая, свободно прохаживается по комнате, сам себя перебивает неожиданным вопросом, шуткой… Может быть, единственное, что немного стесняло Андрея в первые минуты, — это было его, Вадима, присутствие. — Да, не просто это — вернуться. — Привет, Базиль! — сказал он, свободно подходя к Василию Адамовичу и протягивая ему руку. Да я уже отдохнул! — Медовский рассмеялся, взяв Вадима за локоть, и посмотрел на часы. Разовый пропуск, который выписал Вадиму и остальным студентам Кузнецов, позволял проходить на территорию в течение всего дня. — У вас в Москве идет снег? — услышал Вадим далекий голосок Оли. Он пил, почти не закусывая, и не пьянел. По стилю особенно… Один номер Палавин подарил Ивану Антоновичу с дарственной надписью на двадцатой странице. Да, бродят еще среди нас мелкие себялюбцы, этакие одинокие бонвиваны, любители хорошо пожить за чужой счет, карьеристики и пошляки. Около одной из них возились два механика в комбинезонах. Я еще не уверена, не забудешь ли ты мыться каждый день. У нее было такое лицо, словно она сидит на концерте в консерватории. — Вадим, а ты, оказывается, наш начальник? — спросила она радостно. Вадим был дома, остался с больной Верой Фаддеевной.

Ты, значит, дошел до Праги? Ты был на Третьем Украинском? — Нет, на Втором. Надо ж тренировку… — бормотал он, краснея и от смущенья упорно глядя в пол.

— А пирог с вензелями Нина пекла! — объявила Галя Мамонова и засмеялась. А поверхностные статейки, где одна голая идея, и даже не идея, а тенденция, и никаких конкретных фактических знаний, — мне они не нужны.

— Ну, а насчет Севастополя как? — Что-что? — Лагоденко удивленно посмотрел на Вадима и, вдруг вспомнив, нахмурился. — Я считаю, что до сих пор, товарищи, мы работали из рук вон плохо. Вадим издали наблюдал, как они разминались, прыгали на прямых ногах, перебрасывались в кружке, били небрежно, будто с ленцой, но сильно. :

У меня же отец главный инженер. — В Сибирь или на Урал, в какое-нибудь лесничество или заповедник.

А в подъездах, у входов в кинотеатры, в вестибюлях метро стоят неуклюжие женщины в белых халатах поверх шуб и продают: — Крем-брюле! — Сливочное! — Мишка на севере, Машка на юге! Гор-рячее мороженое!.

После секундной паузы он произнес с оттенком язвительности: — Русская литература достаточно грандиозна, она не нуждается в подпорках.

Обнажалась земля с ветхим прошлогодним быльем, еще не богатая ничем, кроме буйных, томящих запахов… Оля приносила домой первые подснежники и рассказывала о прилете птиц. Они идут некоторое время молча. — Или грудь в крестах, или голова в кустах. — Валюша, успокойся! Тише! — говорил Вадим, растерянно гладя ее жесткие, густые волосы. Последние пятнадцать лет он работал директором школы. — Ну-у, куда мне! И в лице у тебя этакое бывалое, солдатское… Как мы встретились-то, а? Блеск! — Я думал вечером зайти… — Ну вот и встретились!. Вот что главное. Перед отъездом в лыжный поход к Вадиму как-то вечером зашел Лагоденко, а немного позже — Андрей. А теперь так приятно опять вернуться, уже другим человеком, и помочь им по-новому. Всю дорогу от Баку до Москвы они лежали на голых полках и питались огромными кавказскими огурцами и папиросами «Восток». 27 Кончался март, месяц ветров и оттепелей и первых солнечных, знойких, весенних дней.

— Правильно, надо его проучить. Троллейбус шел плавно, как по воде. От рюмки водки, которую он выпил за ужином у Сергея, или от сладкого чая, или от этого родного московского вечера, плывущего над городом в облаке тепла, в зареве уличных светов и в шуме человеческих голосов, смеха, сухого шороха ног по асфальту, музыки из распахнутых окон? Вчерашний старший сержант Вадим Белов пьян главным образом от счастья.