Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Литература для реферата по акушерству

Чтобы узнать стоимость написания работы "Литература для реферата по акушерству", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Литература для реферата по акушерству" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Это было на даче, летом, на большом знойном лугу, где пахло ромашкой и клевером, где было много бабочек, трещали кузнечики.

Ей-богу, жалко его стало! Он умолк, несколько недоуменно оглядев своих слушателей, и, вдруг нахмурясь, сказал: — Такая штука. Билетов Вадим не достал, все уже были проданы. Однажды — это было еще до собрания — к Вадиму подошел Спартак и сказал: — С тобой, брат, что-то неладное. Сергей возвращает. — Ну, а для других есть какая работа? На полчаса. Должно быть, влияла погода — на дворе была то слякоть, то подмораживало, то сеялся робкий меленький снежок. Вообще во всем люблю полновесность. Танцевать он выучился, но не любил это занятие и предпочитал наблюдать за танцующими или — еще охотнее — подпевать вполголоса хоровой песне. Женька его ударила… Валя вдруг закрыла лицо одной рукой, как это делают дети, собираясь плакать. — Ко мне приехал товарищ, а она… Да черт знает, у тебя есть вообще мозги, Елка? Вадим, ты извини меня. Перед экзаменаторами уже сидел Мак Вилькин и готовился отвечать. Так было прежде, в глухие времена. Здесь есть беспартийные, не комсомольцы. — Ты отрицаешь все, что говорил Белов? — спросил Спартак.

Вот здесь как раз мы развернулись… Козельский, сразу перестав улыбаться, слушал Вадима с подчеркнутым вниманием, изумленно и сочувственно поддакивал и качал головой: «Да что вы говорите!.

Она вчера тут такую подготовку развила к вашему приезду — страшное дело! Комнату убрала, стол мой письменный — вот посмотри: этот стол прямо сфотографировать надо и в «Пионерскую правду» послать.

У Арбата снова приходится постоять. — Я читал, думал над твоей работой, составил конспект выступления, потратил время, и все попусту? Придут люди, понимаешь… Все знают, готовятся… Почему нельзя провести заседание, выслушать критику и потом перерабатывать? — Нет, я этого не хочу.

Почему вы таких простых вещей не умеете делать? — Оленька, я все умею делать, — говорит Вадим улыбаясь.

Было б как раз под Новый год. Он подмигивает Лене и говорит серьезно: — А ты заметила, с каким подъемом читал сегодня Иван Антоныч? Шутка ли, даже Палавин стал записывать? — Правда? А, он писал свою повесть? — Лена смеется. — Валя улыбнулась невесело. Они группами останавливались перед «молнией», читали вслух, громко и одобрительно смеялись.

Пока Лена с помощью Альбины Трофимовны одевалась в своей комнате, Вадим сидел на диване в столовой и перелистывал свежий номер «Огонька» — не читалось.

Только одно было ясно — Лагоденко ценил в людях физическую силу и здоровье. Я готов! — В низкопоклонстве никто тебя, по-моему, не обвиняет. Два плеврита особенно взволновали его — гнойный и эксудативный.

— Кто это? — Это из нашей группы, Леночка Медовская, — ответил Андрей. Затем аккуратно перелистал все страницы, оказалось сорок пять. :

В пышном сиянии голубых, малиновых, ослепительно-желтых огней смотрели с рекламных щитов усталые от электрического света, огромные и плоские лица киноактеров.

Я, может быть, тоже не согласен с Козельским, и даже крупно не согласен, но из-за этого, Петр, я тебя оправдывать не буду. — Еще всем вам носы утрет, будь спокоен. — Я вас представляла совсем другим, — говорит Валя, протягивая Вадиму очень красивую, белую, обнаженную до локтя руку.

Она зарыдала беззвучно, поднимая плечи и все ниже опуская голову. — Постой! Скажи только: у тебя кто-то есть? Ну ответь мне, Вадим! — Это тоже не важно.

— Мало что… Читал меньше, да понимаю больше! — Нет, вы не правы, Батукин! — сказал Вадим, вставая.

Я просила Андрея привезти семена. Но как изменялась она в дни экзаменов или контрольных! В ее остроносом, напудренном добром лице сорокалетней женщины появлялось неизвестно откуда выражение непреклонной, почти надменной суровости и что-то, как говорил Сергей, «робеспьеровское».

Райка Волкова, ребята из общежития.

— Вот малодушие! А он, наверно, думает, что если он уедет в тайгу учителем недоучкой, то совершит подвиг самопожертвования. И как это он, в самом деле, забыл! Перед войной родители Сергея разошлись. В библиотеке Вадим почти не думал о Палавине. В восемь часов Вадим позвонил Палавину. Нет, я хотел с тобой не о вечере говорить. Перед самым отходом поезда Андрей спохватился, что не сказал Вадиму главного. — Ни одного билета, черт знает, безобразие… — пробурчал Вадим, искренне огорченный. — Это мне Сергей сегодня принес. — Да и вам, наверно, надо отдохнуть… — Отдохнуть?. Токарь Толокин полюбил секретаршу заводоуправления Полю. Вадим снял ватник и, поплевав на руки, тоже взял лопату. Полдороги осталось за плечами, а то, что предстояло, казалось уже нестрашным, не пугало ни трудностями, ни новизной. Иван Антонович утвердительно закивал. Сегодня он все мог простить Сергею. — Не правда ли, очень удачно? — сказала она, поднося портрет к лампе. Письма были коротенькие, на клочках бумаги, нацарапанные торопливой, будто чужой рукой и такой слабой, что ей даже трудно было дописывать слова до конца: «Дорогой мальчи… У меня все так же. «Вас, говорит, обскакал некий студент педвуза Палавин. — Нашел причину! До «этого» добежать тут две минуты, и в «Гастрономе» есть автомат, и на углу. — Сергей, зачем тебе непременно надо переубеждать меня? Тебя оценили, понимаешь… — Ну хорошо, согласен. Все было размечено по часам: зарядка, еда, работы для института и для дома, даже принос воды из колодца. Рая встала. Говорят, сегодня первый день. — Да, и вообще остроумный парень. Это был электротехник из цеха термообработки Шамаров — молодой человек с фигурой тяжелоатлета. — Если Лена тройку получила, я совсем засыплюсь. — Я тоже. Вдруг на мгновение охватило его чувство позорной, тоскливой неуверенности. Он вышел из зала, помахивая чемоданчиком. — Мама! Ну, до свиданья! — сказал Вадим, шагнув к матери, и остановился. Он задержал свой взгляд в ее глазах — ясно-карих и как-то серьезно поддразнивающих — немного дольше, чем этого требовала шутка.

Это случилось совсем недавно, в начале года. Она хорошая девка, а выйдет замуж — будет красавицей. — Степан Афанасьевич сделал строгое лицо и поднял указательный палец.

И теперь, когда он познакомился с ними — пусть ценой неудачи, испытав несколько горьких, неприятных минут, — теперь он чувствовал себя легко, и просто, и радостно… Вадим предложил желающим прочитать свои стихи и рассказы, кто что хочет.

А свой будешь спокойно писать во втором семестре. — Вот как? — Она же нянькалась с ней, ахала от умиления, приводила домой, одолжалась… А зачем? Все делалось из-за бабьего любопытства, из-за глупой материнской страсти иметь каждое сыновнее увлечение перед глазами. Одних могли интересовать стихи, других — военные повести, третьи сами занимались сочинительством, а четвертым просто было любопытно — что это за кружок и чем там будут заниматься? С некоторой завистью думал Вадим о том, что Андрею легче было начинать, а теперь ему и вовсе легко. :

До свиданья, друзья! — До свиданья, Борис Матвеевич! — хором ответило несколько голосов.

К тому же этой девицы нет в Москве. У нее были внимательные, большие глаза, такие же синие, как у Андрея. Молодой, крепкий бас лениво сказал: — Да, слушаю! — Бориса Матвеича, пожалуйста.

Но ты их не знаешь. — А вот интересно: существует ли между слесарями и, допустим, токарями что-то вроде соперничества? Ну, вроде чеховского: «плотник супротив столяра»? Лагоденко, взяв Сергея за локоть, сказал негромко: — Слушай, брось… Не задерживай человека.

— Я считаю, что до сих пор, товарищи, мы работали из рук вон плохо. — Расшибется — а штамп наладит. — На каждый телефонный звонок бегает. А не должны! Понятно? Надо доказать, что мы имели право вторгнуться в личную жизнь — и не только имели право, а должны были это сделать. — Не учи меня правилам хорошего тона! Я делаю то, что считаю нужным. Вадим спрашивает быстро: — Ты давно здесь? Видела игру? — Я видела. Лимонов ты не получишь, это решено. — Он и вырос-то здесь, на заводе. — Родственница ваша? — Нет, знакомая просто… Учится в медицинском. — У нас такой шум, ничего не слышно! Приходи к нам… Ой, мальчики, помолчите! Коля! Сергей, я прошу… Она смеялась, говорила что-то кому-то в сторону, потом Вадим услышал незнакомый и кокетливый женский голос: — Вадим, а вы блондин или брюнет? И снова хохот, возня, какие-то металлические звонкие удары и чужой бас: — Слушайте, Вадим, дорогой, одолжите сто рублей! И смеющийся голос Лены: — Они дураки, Вадька, все пьяненькие… — Понятно. — Если это заводской журнал, значит, он и должен быть заводским! — говорил Балашов, решительно взмахивая ладонью. Он вышел за дверь и уже на лестнице услышал — а может быть, ему показалось? — голос Лены: «Сергей, ну, а ты свободен или тоже на бюро?» Тот что-то ответил, и оба засмеялись.

Вилькин предложил дать Лагоденко выговор. Перед ним возвышается белый утес гостиницы «Москва», и налево, в гору, уступами многоэтажных домов взбегает самая людная и живая, сверкающая зеркалами витрин улица Горького.

— Вот и весь разговор, — помолчав, говорит он и вдруг улыбается будто с облегчением. — Центральный инструментальный склад. Оба держали в руках лопаты. — Подождите минутку, — шепнула она, схватив Вадима за рукав, — Ференчук идет! Интересно, что он скажет.

И вообще мне надоело спорить. Крезберг послушно пересел к столу, поставив свой портфель на пол, как ставят чемоданы. Все девушки сейчас же бросились к ней. Высокий, очень сильный… — прошептала Валя. :

Помню, как рассказывал он нам всякие свои истории целыми днями: об обороне Одессы, о боях под Эльтигеном, Керчью и так далее.

Ты вытаскиваешь нелепую, никчемную сплетню и за это поплатишься. Они прошли несколько шагов молча. Ведь воспитан он на старой русской литературе… — А мы на чем воспитаны? — спросил Сергей.

Лена, веселая, улыбающаяся, напевала только что услышанные мелодии и спрашивала оживленно: — А как тебе сцена на перроне понравилась? А как полковник — правда, хорош?.

Но теперь была только одна девушка, с кем ему было так хорошо, которая могла одна дать ему все то, что составляло веселье и прелесть всех вечеринок со всеми девушками и песнями, и еще больше этого, гораздо больше. Причины в том, что все эти сорок лет, эти бурные, трудные сорок лет ты жил неправильно. Один глоток за победу, другой — чтоб живыми остаться, а третий — чтоб еще встретиться когда-нибудь. — Вы так считаете? — удивился Козельский. Выступления драмкружка. Андрей неожиданно смутился и, покраснев, пробормотал: — То есть… в каком смысле… — А, вот видишь? — торжествующе рассмеялась Лена. — Товарищи, почему вы поете? — не отрывая глаз от конспекта, спрашивал он флегматично. Волейбол — игра коллективная. — усмехнулся Лагоденко. И тебе советую эти мысли оставить. Жизнь Вадима усложнилась и грозила еще большими осложнениями и тревогами, оттого что состояние Веры Фаддеевны нисколько не улучшалось, а болезнь ее до сих пор не имела окончательного названия и потому казалась страшной.

Это был последний билетик, гаданье кончилось. — Это Вадим, ты знаешь его по моим рассказам, — говорит Сергей. — Я говорю: пока, пока еще не для вас! — Палавин вспыхнул.