Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Либерализм как политическая идеология реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Либерализм как политическая идеология реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Либерализм как политическая идеология реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Обязательно надо испортить вечер… Я ему говорю: «Ты придешь!» А он: «А что мне там делать? Мне как раз самое время сейчас веселиться и козлом прыгать!» Я говорю: «Наоборот, тебе надо развлечься, в конце концов ты должен прийти ради меня».

Мне казалось, трех лет достаточно, чтобы узнать человека… — Смотря каких трех лет, — усмехнулся Вадим, — и какого человека. Днем было так жарко, а сейчас хоть надевай пальто. — Мама! Ну, до свиданья! — сказал Вадим, шагнув к матери, и остановился. Играл на аккордеоне Лесик; голова его была опущена на грудь, и казалось, он спит, но играл он безошибочно и все что угодно. Тогда же он вступил в комсомол. Был у него флотский сундучок и в нем боксерские перчатки и томик Лермонтова. На мосту было ветрено, как всегда. Но что?. — Снимайте пальто, Вадим, проходите. Правда же, Петя? — Правда, — Лагоденко с довольным видом обнял Раю одной рукой. Дома утопали в густой сумеречной синеве, и небо над ними, чистое и промытое почти до цвета зелени, уходило ввысь ровно темнеющим пологом. «Нет уж, — подумал Вадим, — больше я с ним ни за какие коврижки вместе не пойду. А теперь пришло время. Вадима кто-то окликнул. Надо немедленно все это осмотреть. Кроют меня почем зря. Но это не значит, что личная жизнь целиком поглощена общественной, растворяется в ней.

Да, я остался в Петрограде. Вадим подумал, усмехнувшись, что его молчание Лагоденко сейчас же расценит как предательство. И впервые видит сказочную красоту Кремля, чудесней которой нет ничего на земле.

И то, кажется, нас подтолкнули студенты.

Тренер по волейболу Василий Адамович Кульбицкий расхаживал с таким видом, словно он получил повышение и стал деканом или по меньшей мере завкафедрой.

— Ты должен объясниться. Сначала работал гвоздильщиком на станочке «Аякс», делал гвозди, болты, потом перешел в литейный цех и стал формовщиком.

Нельзя, к сожалению… — Крылов помолчал, задумчиво хмурясь и постукивая пальцами по столу. Он смеялся от волнения. Он стал мелким «панамистом». Ужасно за горло боюсь! Кто-то из девушек сочувственно сказал: — Да, Лена, ты уж берегись. — Какие пустяки? Ты покупал билеты? — Нет, ну… Ничего ты мне не должна.

Теперь уже по пятому работает, строгалем. И, по-моему, затягивать дело больше нечего, пора голосовать.

И только теперь, когда уже гасятся лампы и выстраивается шумная очередь в раздевалке, они исчезают — так же, как появились, — скрытно, угрюмо, точно стыдясь чего-то. — Ведь известно, как ты его любишь.

— В таком случае Лена хитрее всех нас. Если вам что-нибудь будет нужно, Вера Фаддеевна… Вадим всю дорогу молчал. :

У остановки Вадим вместе с Сергеем подождал, пока подойдет трамвай. Бежали троллейбусы, переполненные людьми и светом.

Для своей выгоды. Нет? Ничего? — Да нет, Иван Антоныч! — сказал Вадим, улыбнувшись. Но зачем ему это облегчение, когда ей так плохо?.

«Может быть, у меня одного такое впечатление? Или я чего-то не понимаю?» — подумал Вадим и взглянул на Олю. А Вадиму представлялся небольшой городок на берегу реки, весь в садах, и чтоб в школьном дворе тоже был сад, высокие яблони, акации, а неподалеку, километра за два, — сосновые перелески, озера, и он будет ходить туда с ребятами на рыбалку, будет запускать с ними змеев, а зимой — на лыжах… Страшно далекой, невообразимой казалась им эта жизнь, хотя на самом деле была она близка, они стояли почти на ее пороге.

Его глубоко волновала сложная и разнообразная жизнь людских масс, тысячи несхожих меж собой судеб и характеров, могучей волей слитых воедино и порождающих в своем единстве волю титанической силы.

Прислонившись к стене плечом, он с удовольствием слушал бормотанье старика, который, распаляясь все больше, подходил к окошку. Соседка вдруг дернула Вадима за рукав: — Смотри, какой он желтый! — Что? — очнувшись, переспросил Вадим и взглянул на трибуну.

— Я пойду. Вадиму почему-то неприятно было это навязчивое любопытство Сергея, его толстая записная книжка, его самоуверенный и развязный тон, каким он одинаково легко говорил со всеми, кто попадался на пути.

— Мы это дело размотаем, я тебе обещаю! Идемте, Вадим Петрович! В бюро рационализации их принял пожилой, лысоватый инженер, рисовавший за столом акварелью какую-то диаграмму. — Ну, поступай как знаешь… Она вышла из комнаты. — Вадим, ты занят сейчас? — Уже нет. — Там винт сорвался. — Все из-за этой проклятки, тьфу — прокладки! Такие переживания! Я ведь диспетчер цеха. Потом вдруг Рая увидела его и подбежала. — Нет… Я давно с ним не виделась. Но вот все раскрылось! Старик разорен, дочь обманута. Вдруг автобус круто пошел с горы. А город еще не спал: проносились машины, лихо поворачивали на перекрестке, где стоял милиционер в белых перчатках, и шоферы небрежно высовывали левую руку из кабин. …Я гибну — кончено — о Дона Анна! Проваливаются. Прошло полчаса, и Вадим пропустил еще два автобуса. — Если я говорю — я зря не скажу. — Ой… хоть бы скорее! Без коллектива он погибнет, это же ясно. Он радостно верил в это. И эта мелкая деталь раскрывает, дескать, надувательский характер повести… Так вот слушайте, сеньор знаток: клуппом называется рама, в которую вставляются плашки. Ты знаешь, какая у него память! Он может прочесть один раз хронологический список в нашем учебнике по всеобщей истории — и сразу повторить его наизусть! Представляешь? Серьезно! Ведь два языка он знает в совершенстве, а сейчас изучает третий — французский. В Ташкенте, шумном, многоязыком, страшно перенаселенном в ту пору и грязно-дождливом — снег там почти не выпадал, а было промозгло и слякотно, — Вадим чувствовал себя неважно. Надо немедленно все это осмотреть.

Вы успеете. Я еще целый месяц учил. Несколько студентов стояли, прислонившись к стене, другие бродили по коридору сидеть они были уже не в состоянии , торопливо листая конспекты, толстые книги, блокноты.

Отчего ты все время заводишь разговор о своем реферате?» И он уже никогда при ней не заводил этого разговора. — Удивительный человек. Умолк аккордеон, остановилась, тяжело дыша, последняя пара вальсировавших, и кто-то уже произносил традиционную фразу: — Дорогие гости, не надоели ли вам… И только неутомимые Марина и Люся с небольшим кружком энтузиастов поспешно доканчивали какой-то аттракцион.

— Итак, начинаем наш литературный вечер! — громко объявила она. Танцевать он выучился, но не любил это занятие и предпочитал наблюдать за танцующими или — еще охотнее — подпевать вполголоса хоровой песне. :

Он что-то не так читает, слишком сухо, видите ли, воды мало, морского тумана… И тут же на экзамене старого профессора оскорбляют, называют схоластом, балластом и так далее.

Но там надо было кое-что доделать, отшлифовать, а я вчера не успел. И эта мелкая деталь раскрывает, дескать, надувательский характер повести… Так вот слушайте, сеньор знаток: клуппом называется рама, в которую вставляются плашки.

Потом понял, вспомнил, сказал: «А-а», — и задумался.

— Как его ни жаль, а надо сказать, что досталось ему абсолютно справедливо. А Вера Фаддеевна, улыбаясь грустно и сдержанно, отвечает: — Да, много общего… есть… Отец погиб в начале войны, в декабре сорок первого года. — Как его ни жаль, а надо сказать, что досталось ему абсолютно справедливо. Опять «стихами льют из лейки». — Бориса Матвеича качайте! Бориса Матвеича! Сергей подошел к Козельскому, деловито спросил: — А какой, интересно, предполагается тираж? — Ну, тираж, конечно, небольшой. Он удивился тому, что не упал — ведь не съезжал с гор лет семь! Потом съехала Оля с визгом и ойканьем, но вполне благополучно, пожалуй, даже более благополучно, чем Вадим. Мы с Сережей переплыли на ту сторону. — Ты один, Сережа? Как твой грипп? — спросила она, кладя портфель. Несмотря на открытую форточку, в комнате было жарко, и он сидел без пиджака и без галстука, в расстегнутом жилете. И от меня… — он подошел к Вадиму и потряс перед его лицом растопыренной ладонью, похожей на темный веер, — не скроется ни-че-го! Вадим вдруг засмеялся. И трое ушли. Вот в чем дело. — Нет, товарищ Пичугина. — Если Лена тройку получила, я совсем засыплюсь.

Тебя и Андрея Сырых. Вадиму нравилось его скуластое, веселое лицо, его неизменная жизнерадостность, его улыбка, сверкающая всеми зубами — белыми и плотными, как зерна в кукурузном початке.

Ирина Викторовна тоже начала было есть, но она так разнервничалась, что у нее пропал аппетит. Наступил сентябрь. Нет, ты струсил! Или просто не захотел помочь. Вадим молча слушал, идя рядом с ней и держа ее под руку.

Надо с Кузнецовым все обговорить, обстоятельно, серьезно. Вместе с девушками он дошел до Калужской. Вспоминать о прошлом они не любят, да и времени для этого нет. — Наверное, я не все еще поняла как следует. :

— Вообще тот день мне запомнился на всю жизнь… Сергей хотел поступать в МГУ, на филологический. На голове у Сергея знакомая черная сеточка; он всегда надевает ее во время игры, чтобы длинные волосы не падали на глаза.

Нет, она упорно приглашала ее в гости, принимала всякие услуги… Та помогала матери по хозяйству, а моя умница принимала все как должное. Как-нибудь переживу. — Одним словом, ехать тебе незачем, глупости! — сказал он мрачно, уже злясь на себя, на свое неумение говорить убедительно и веско.

— А пирог с вензелями Нина пекла! — объявила Галя Мамонова и засмеялась. К тому же этой девицы нет в Москве.

— Сказать трудно… На разную идут работу. — Всегда молчалив, замкнут, и неизвестно, что там, под очками. «Пятнадцать!» — Андрей бросил эспандеры на пол. — Не об этом надо говорить. Поэтому он набросал вокруг голого черепа несколько туманных штрихов, которые могли быть и волосами и одновременно казаться игрою света и тени. А что будет во вторник? — Будет ученый совет по итогам сессии. Знаешь, бывает — как-то сроднишься с чужими мыслями и совсем забываешь потом, что сто не твое, а чужое… Так и у меня, наверно, было. Уличные фонари чуть мерцали за его пеленой. — Белов говорил, по-моему, правильные вещи и важные для нас. Его назначили редактором курсовой газеты вместо Мака Вилькина, который вошел в редколлегию факультетской. «Я хочу спать», — сказала она сердито. — Как собрание? Не возражает? — спросил Спартак. Не у нас. Я звал тебя и рад, что вижу.

В Третьяковке Макароныч поучал: «Искусство надо чувствовать спиной. — Товарищи, у меня есть другое предложение, — сказал он, поднимаясь и глядя как будто на Вадима, а на самом деле поверх его.