Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовые работы по литературе цена

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовые работы по литературе цена", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовые работы по литературе цена" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Рашид бледен, его круглое лицо потно блестит, но он вспотел не от игры, а от невыносимого чувства стыда.

Не каждый может и учиться и заниматься общественной работой и «вокалом». — Тридцать восемь? — спросил Сергей удивленно и с некоторым замешательством и, стараясь скрыть это замешательство, вдруг расхохотался: — Да, конечно!. А зачем я? Неужели нельзя прямо сказать? — Что прямо сказать? — Ну… не нужен, мол. Иду сегодня в ваш институт и встречаю, совершенно случайно, Федора Андреевича, а мы с ним фронтовые друзья, еще со Сталинграда. Это всегда уводит. Она вытирала долго, потому что платочек был очень маленький, девичий, и толку от него, конечно, не было никакого… — Дима! Где ты? Откуда-то подлетел Алешка Ремешков, схватил Вадима за руку, закричал отчаянно: — Барышня, не смейте его причесывать! Вы с ума сошли?! Он нужен для кадра именно такой расхристанный, страшный, — победа, черт побери, дается нелегко! …Шлепали по граниту набережной тяжелые волны. Сейчас? — Сейчас. Здесь строился многоэтажный дом. Это раз. С другой стороны Веру Фаддеевну держала под руку старушка Никитина — новый директор школы — и что-то бесконечно рассказывала о своих сыновьях-летчиках, о муже, погибшем еще в гражданскую, о трудностях школьной работы… По привычке школьных учителей она говорила очень подробно, каждую мысль повторяла и разъясняла много раз.

Как только Палавин почувствовал, что дела у Козельского плохи и никакой пользы от него больше не получишь, а скорее неприятности наживешь, — тут он сразу захотел быть в первых рядах разоблачителей Козельского, рвался выступать на учсовете и так далее.

Так я вас понял? — Так. Палавин, слушавший Крезберга с сумрачным, неподвижным лицом, молча кивнул.

Палавин смотрел вслед Валюше, презрительно усмехаясь. Часто приезжали в Москву ее знакомые по работе, зоотехники и животноводы из тех краев, и останавливались на день-два в их квартире.

И для отчета пригодится. Ему вдруг стало так нехорошо на душе, так стыдно, точно он сам сделал что-то скверное.

Так вот, он просил вас срочно сделать следующую карикатуру. Вадим, удивленный, остановился в дверях — он и не знал, что она такая красивая. Оля пошла танцевать с Кузнецовым. — Человек гибнет, а ты тут философствуешь! — Пошел отвечать Сережка Палавин! — сообщил кто-то стоявший под дверью.

Но по тому, как сразу притихли ребята, как они смотрели на Лену, внимательно, не отрывая глаз, Вадим понял — им как раз нравится, что Лена такая красивая, необычная, весело улыбающаяся, в нарядном платье.

Люди были безмолвны, двигались бесшумно и потому терялись в этом море гремящего металла. Но ему было радостно оттого, что Петру все же не дали «строгача», и от сознания того, что большинство собрания решило так же, как он. Кузнецов и Андрей обернулись на этот голос, и Вадим, ничего больше не сказав, отошел от Сергея.

— Хорошо! Да, еще новость: ты читал, как в «Литературной газете» Козельского шлепнули? — За что? — Ну-у — большущая статья! Все за ту же книгу о Щедрине. Свет гаснет. — А как же Ботанический сад? — Ботанический сад остается в Москве, — отвечает Оля серьезно и вдруг смеется задорно и весело, глядя на Вадима снизу вверх. Перед самым отходом поезда Андрей спохватился, что не сказал Вадиму главного. :

— А дело такое: хочу взять твои выписки из лекций Козельского и конспекты Фокиной. — Наверно, очень трудно? Да? — спросила Галя.

Степан Афанасьевич был человек веселый и необычный. А девчачьи игры, всякие сплетни, пересуды, эти «дочки-матери», «молву» я прямо терпеть не могла! — Это, кстати, все девушки говорят, — сказал Вадим.

Это не смешно, напрасно вы фыркаете, товарищ Мауэр!. Вера Фаддеевна лежала лицом к стене. А меня где? На улице. Я считаю поступок Лагоденко антикомсомольским и требую наказания.

Рядом висела другая картина Верещагина: «Нападают врасплох», из эпохи завоевания царизмом Средней Азии.

И вдруг зашевелился Иван Антонович, вздохнул шумно, закивал: — Не достаточно ли, Борис Матвеевич? У нас там еще двадцать человек… — Как? — переспросил Козельский, словно очнувшись.

— Он вернется дней через десять, — сказал Вадим.

» — рекорд Лагоденко был побит. А крен у тебя другой — легкий такой, чуть заметный крен к современности. Она быстро провела ладонью по груди, потом капнула еще и так же быстро пошлепала себя за ушами. Вообще не довелось побывать в Европе. — «Семь!. — Ну конечно, куда мне! Мальчики, значит, договорились? Вадим, завтра утром звони мне, чтобы всем встретиться на станции. Он перетащил «молнию» к батарее, чтобы она быстрее сохла. Они вошли в столовую. Вадим вновь пошел на завод. Степан Афанасьевич был человек веселый и необычный. Другие, знавшие Андрея ближе, уважали его, но таких было немного. Тебе, наверно, хотелось учиться в университете больше, чем нам… А что было потом? Потом была революция, которую ты наблюдал из окна своей энциклопедической редакции. Юбилярами были Рая Волкова, Марина Гравец и Алеша Ремешков. Вадима удручало их многословие, их сочувственные взгляды в его сторону и шепот в передней: «Ну, как доктор? Что он говорит?» Доктор Горн, районный фтизиатр, говорил много и обо всем на свете. — А если не поняла смысла, не надо говорить, что его нет. Кое-что вам напомнить… Крылов положил на стол пачку папирос, вытряхнул одну и помолчал минуту, разминая папиросу короткими, сильными пальцами. Лена ушла в комнату, а Вадима Ирина Викторовна задержала на минуту в коридоре. По-прежнему было тихо вокруг. Палавин вошел во двор дома, в котором бывал много раз, но сейчас у него было такое чувство, словно он шел в этот дом впервые. Она поднималась снизу, очевидно из буфета, вместе с Маком и что-то быстро говорила ему. — Они сейчас в ванной комнате, пойдите туда. » и попрощалась. — Ты мне открываешь глаза! — Да. Это я вам обещаю.

Наконец подъехал большой вместительный «ЗИС» с белыми от мороза окнами, в которых, как проруби в замерзшей реке, чернели продутые пассажирами воронки для глаз.

Брусок расплевывал вокруг себя огненные брызги, но быстро смирялся, темнел и приобретал нужную форму. Нет, нет!. И кажется, уже не о чем говорить. А там, может, и не было-то ничего — пустые полки, какое-нибудь старое тряпье… А? Они уже кончили есть, и Вадим поднялся.

— Но мне хочется сказать, Вадим, — внутренне, то есть в глубине души, я не был карьеристом, нет, совершенно! Ведь с рефератом у меня это случайно получилось, без всякого умысла. Вадим молча слушал, идя рядом с ней и держа ее под руку. Десять минут назад окончилась последняя — шестая лекция. :

Вызываются товарищи Палавин, Белов.

Вадим слушал все эти разговоры о Лене с напряженным вниманием, но стараясь скрыть это внимание от других и выглядеть равнодушным.

— Тройка? — растерянно проговорила Галя.

— Все с кружком возимся. Но — сказал «а», говори «б». Изредка он останавливался и вытирал ладони носовым платком. — Курит? — Да. — Мы видимся часто. По дороге Сергей рассказывал о своих связях с московскими букинистами, о том, что они могут в два дня найти ему любую книгу, да и он, Сергей, случалось, оказывал им немалые услуги. Ну почему, как по-твоему? Почему?» Больше всего его раздражало то, что мать через три года после его возвращения из армии как будто совсем забыла, что он прошел фронт, видел столько страшного и жестокого, что он стал на войне настоящим мужчиной и знает о жизни такое, что ей и не снилось. — Позже Симеона Вырина, позже капитана Миронова и прапорщика Гринева. Может быть, и ничего не выйдет. Только у меня крепление раскрепилось… Он присел у ее ног и долго, непослушными пальцами перекручивал вслепую ремни, затвердевшие, как дерево. — Мало-мало… — Стрептоцид пьешь? Кальцекс чепуха, пей стрептоцид. — Отпустит! Он человек понимающий… — Ну вот что, — вдруг сказал Вадим, решительно вставая, — я считаю, что все это чепуха насчет твоего отъезда! Ясно? Никуда ты не должен ехать, ты должен учиться здесь, кончать институт, и вообще… Да и вообще это малодушно так поступать! — Ка-ак? Малодушно? — Лагоденко даже привскочил на койке.

— А я тебя предупреждаю, что буду говорить не только о Валентине. Моют где-то окна, испуганный голос кричит: «Соня, не высовывайся далеко-о!», и другой весело откликается: «Я не высо-о-о…» Три часа дня.

— За Новый год, приближающий нас к коммунизму! В эту ночь почему-то не хотелось танцевать. Спартак, Марина и Горцев стояли за выговор; Нина Фокина — четвертый член бюро — требовала строгого выговора.

Мы пересказываем друг другу давно известные науке вещи. А нам надо было к реке. 7 июля. Козельский входит. — Еще всем вам носы утрет, будь спокоен. — Вот… Во-первых, я не знаю, как ты теперь относишься ко мне. Десять человек перетащили его к забору. :

Дома кажутся обезлюдевшими, пустыми — все москвичи сегодня на улицах. Шучу, шучу. В присутствии Сергея он чувствовал себя уверенней, на лекциях старался садиться с ним рядом и первое время почти не отходил от него в коридорах.

Вадим улыбается, глядя в ее застенчиво, с ожиданием поднятые к нему глаза. Вот опять подают — сильнейшая, пушечная подача, так называемый «крюк». Да, Вадим надеялся напрасно — ребята терпеливо ждали их у подъезда и даже сохранили для них два пирожка.

— Вот как? — удивился Медовский. — Хорошо! — Он вскинул голову. — Ого! Может, устроим кросс? — Догоняйте! И она не оглядываясь быстро побежала вперед.

— И добавил тихо и твердо: — Что хотелось, то и написал. Все участники этой демонстрации были исключены из университета, кроме одного, который горячо покаялся и замолил свой «грех». Один мальчик, черный и худой, похожий на Мишку Шварца, рассказывал про борьбу республиканцев с фашистскими бандитами. Я знаю, ты должен был подписать приказ. В Москве это ощущение очень редко — оно бывает только зимой и только в такие тихие, слабо морозные воскресенья, в какие-то неуловимые промежутки дня, между двумя и четырьмя часами… По пути в Третьяковку Вадим рассказывал Рашиду о Москве — они шли мимо Кремля, Дома правительства к Кадашевской набережной. Приятно было слушать. На днях я отчитываюсь перед райкомом. — А вообще вы собираетесь писать? Учиться этому? — спросил Вадим. Ло-о… — Лошади! — вдруг догадывался студент. Дальше? — Что ты больше всех пропустил лекций своего любимого профессора.

Я относился к тебе… да, скверно. — Все я виновата. — Это к снегопаду, — сказала Оля, тревожно глядя в небо. Рассказ так и назывался: «Задание». Вообще-то это был рейд на Комарно… — Ты в танках все время? — Да, я в танках… И начинается долгий разговор о войне.