Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовые работы методике преподавания иностранного языка

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовые работы методике преподавания иностранного языка", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовые работы методике преподавания иностранного языка" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Привет ей… — Голос его тоже перебивался какими-то другими голосами, смехом.

И кроме того, самостоятельно мыслить. Он сказал как мог проще, по-дружески: — Валя, приходи, будет интересно. Она была оформлена замечательно, со множеством акварельных рисунков и карикатур, сделанных искусной и трудолюбивой рукой. А теперь — что ж? Обстоятельства сложились так, что я вынужден написать заявление. Моня кричит на кого-то разъяренным, обрывистым голосом: — За-ажмите его!! На Сергея прыгают сразу трое, но он высоко над сеткой и бьет неожиданно левой рукой… Вадим видит одно мгновение восторженное лицо Спартака, который машет рукой и пронзительно вопит: — Сережа! Сережа! Сереж-ка! — Четырнадцать — одиннадцать… Остается последний мяч! Химики снова пытаются закрыть Сергея. — Мало что… Читал меньше, да понимаю больше! — Нет, вы не правы, Батукин! — сказал Вадим, вставая. — Вот черт… — искренне огорчился Кузнецов. В общежитии новогодний вечер был несколько необычным. У Вадима медленно накипало раздражение. Я знаю, не только мне — другим тоже есть что сказать. В начале года Спартака избрали секретарем курсового бюро. Чего он только не вспомнил, не передумал в эти ночные часы! Часто вспоминался ему отец — в очень дальние, полузабытые годы детства… Он запускал с отцом огромных коробчатых змеев.

Он похож на женщину. — Ну еще бы! — А ты во второй сборник попадешь, подумаешь, беда! Никакой разницы нет, все это чепуха — первый, второй… Важно сделать хорошую работу.

— У вас часы спешат? Ему быстро объяснили, в чем дело, и заставили выпить штрафной за новобрачных.

Как трудно, оказывается, говорить о простых вещах! Если бы перед ним сидел мальчишка или аспирант-первокурсник… Но ведь этот — седой, проживший долгую жизнь, перечитавший тьму книг, — он сам должен все понимать.

Это было на даче, летом, на большом знойном лугу, где пахло ромашкой и клевером, где было много бабочек, трещали кузнечики.

— Слова не добьешься… Вадим в темноте неуклюже пожал ей руку, пробормотал: — Ну ничего, Рая… Я сейчас… Лагоденко лежал на своей койке, лицом к стене.

Он забыл обо всем: о своем смущении, о той нарочитой строгости, которую он напустил на себя в первый час, и о злополучном докладе.

Перед ним был человек, который вовсе не собирался быть писателем. А теперь уже Пушкина читает, Горького. Там, где надо зубрить, Лена как раз сильна. — Тоже нашла на кого сослаться! — Ну, я вам сообщила, а вы считайте как хотите.

— Пап, ты мне обещал мясорубку починить, не забыл? — сказала Оля. Она опустила голову. Тренер по волейболу Василий Адамович Кульбицкий расхаживал с таким видом, словно он получил повышение и стал деканом или по меньшей мере завкафедрой. :

Лена Медовская упорно не разговаривала с Вадимом. Ты мне веришь? Вот, я тебе обещаю. Чей-то густой, сытый бас — кажется, того толстогубого старшекурсника, что сидел рядом с Каплиным, — проговорил: — У французов есть совет для таких темных случаев — шерше ля фам.

Она записывала долго. Вадим взял по своему абонементу какую-то книгу и подошел к ее столу.

В дверь заглянула Альбина Трофимовна. По-моему, научное общество должно как-то обогащать науку, а это пока не в наших силах.

— Старые студенты, — продолжала Лена, — в прежнее время вечно о чем-то спорили: о цели жизни, о высшем благе, о народе, о боге, о всякой чепухе.

Но не женился. Что остается предположить? Самое вероятное — эксудативный плеврит. И вот я думал всю ночь. И днем. — В работе? Полгода в работе? Это что ж — монография в трех томах? Иван Антонович все убеждает: подождите с журналом, Белов даст статью.

У Спартака было редкое качество: не думать о том, как он выглядит со стороны, как принимают его, Спартака Галустяна, худощавого юношу в черном, неуклюже просторном костюме, с тонкой шеей и очень юным, чистым лицом.

Лагоденко не был членом общества, но приходил на все последние заседания и часто выступал в обсуждениях. — Слушай тогда! Я не стану говорить ни о твоем формализме, ни об эстетстве — это все следствия, а причины сложнее, и о них тебе, наверное, никто еще не говорил. За окном еще было черно, как ночью, и на улице горели фонари. До двенадцати лет я ведь по улицам гонял, без отца, без матери рос. Студенты и гости — все перемешались, танцевали друг с другом. Федя Каплин сейчас же вскочил и, наклонившись с озабоченным лицом к профессору, заговорил с ним вполголоса. Болт, мол, нарезается не клуппом, а плашками. А в середине двадцатых годов и тот переселился в Москву. Он еще надеялся сосредоточиться и поразмыслить над повестью. Только… Вадим!. В нее вошли Валюша Мауэр, Палавин и еще человек пять. Жизнь Вадима неслась по-весеннему бурно, не умещаясь в отведенных ей берегах — семнадцати часах в сутки. — Да, — Лена кивнула и переспросила: — Что? — Я говорю: нам надо пойти на что-нибудь серьезное. — Ну как? — Очень интересно, — сказала Нина. Они припомнили, что Лагоденко имел взыскание еще на первом курсе, когда он подрался с кем-то во дворе института. Ни люди, идущие навстречу, ни шумные, в озарении многоцветных огней перекрестки, ни скверы, в которых кипела бурливая сложная жизнь детворы, — ничто не напоминало Вадиму ни одну из виденных картин, оставаясь удивительным и неповторимым, полным новизны. — Лешу дорого-ого, а пока не выпьем, не нальем другого… Когда кончилось пиршество, столы сдвинули к стене и начались танцы. И тем более моего завода! Невероятно! — Он рассмеялся, потом нахмурился, потер пальцами глаза и сказал серьезно: — То, что вы рассказали, очень интересно. — Начинайте же работать! Юноша в берете, что вы липнете к женщинам? Берите лопату, вы не на пляже! — кричал он сердито. — Честное слово, это без умысла. Я признаю свою вину и понимаю теперь, что не должен был это говорить при сдаче экзамена. В конце мая она сдает последние экзамены и в июне начнет работать. Ты ведь умный мужик. За окном тоже темно — ни луны, ни огней.

У него заслезились глаза, лицо горело. Павлин-то твой, а? Скажи пожалуйста… После обсуждения Сергея окружили студенты.

Вадима вдруг тронул за рукав Мак и поманил пальцем. Да, да! А почему? Да просто: меня же воспитывали, ломали, учили как никого из вас. Пробежала стайка ребятишек-ремесленников в черных форменных шинелях; громко стуча ботинками, посередине переулка прошагала, обгоняя студентов, группа матросов, за нею медленно ехала какая-то посольская машина с иностранным флажком.

Сердце стучит, сжимая грудь ноющей, глубокой болью. Он ничего не записывал и, прищуриваясь от трубочного дыма, все время смотрел на Сергея, стоявшего за кафедрой. :

Еще раз повторю: я всячески приветствую работы о произведениях современности, но серьезная работа в этой области вам еще не под силу.

А у Валентина ни грустные, ни веселые. А Вадим в это время шел через Крымский мост. И вот уже Утро красит нежным светом Стены древнего Кремля… — и будит Вадима этой старой, но нестареющей, полной бодрости, весны и задора песней.

— Ребята, вы здесь? — Это был Андрей.

Это подходит еще невидимый поезд. — Вот так всегда, пересмеешься, а потом грустно отчего-то… — сказала Лена, зевнув. — На каждый телефонный звонок бегает. Зачем пересдавать? — удивленно спросил Вадим, ровно ничего не поняв. А как вернулся и начались эти твои заботы, причитания, ахи да охи — так и я почему-то стал простуживаться. Лена и Палавин сидели на диване и вполголоса разговаривали. — Вы больны? — Так, весенний грипп… — пробормотал Палавин. — Как? Как вы сказали, Базиль Адамович? — спросил Палавин, удивленно подняв одну бровь и опуская другую. Десять минут назад окончилась последняя — шестая лекция. И главное, интересной для меня! В тысячу раз более интересной, чем тысяча первое разглагольствование о Базарове или Данииле Заточнике! — Петя, это уже крайность, — сказала Нина. — Ничего, ничего. — Помолчав, она добавила нерешительно. Пересмотрел гору книг о Маяковском и написал весь текст лекции на бумаге. Если б ты видел его! Он стал на себя не похож. Смешно, что человек, который знает меня сорок лет, послушно повторяет за другими всю эту пошлую, трафаретную белиберду! Смешно, что он не может внятно растолковать мне, в чем я, собственно, виноват? Чем я плох? Спешно, что он растерял все слова и только талдычит какие-то фразы из протокола… — Хватит! Неожиданный, как выстрел, удар ладони по столу обрывает Козельского на полуслове.

— Зачем в Харьков? — Работать. Они не успели дойти до реки, как началась вьюга — ветер ударил в лицо, опаляя снегом, выхватывая дыхание.

Я наблюдаю… Вадим тоже принялся наблюдать. Или он собирался как-нибудь задобрить Вадима? Прощупать настроение? Разжалобить? Поразить эксцентричным стилем? Кто его разберет… Ясно одно — здорово пошатнулись его дела, если он пускается на такие трюки. — И никуда не ходит? — Не знаю.

Лена стояла перед зеркалом в длинном темно-зеленом платье, оттенявшем нежную смуглость ее обнаженных рук и открытой шеи. :

Ему было приятно сидеть рядом с этой красивой девушкой, на которую все обращают внимание. Тебе на эти штуки Кузнецов ответит.

Лена ушла в комнату, а Вадима Ирина Викторовна задержала на минуту в коридоре. Говорит, надо с кем-то посоветоваться… — Андрей умолкает, искоса взглянув на Вадима.

Глядя мимо него, Палавин кивнул. Вторую неделю уже Сергей в институте, но держится все с той же молчаливой настороженностью, как и в первый день.

— Белов здесь? Выйди-ка на минуту! Вадим оделся, уложил спортивные штаны и тапки в чемоданчик и вышел в коридор. Зал вежливо откликнулся. И вот вчера мой руководитель, профессор Ключников, принес в университет ваш сборник студенческих работ. И видел, как он ловчил с Козельским, и с тобой, и со всеми нами. Ну, а что он еще делает? — Еще?. Он принес с собой только что отпечатанный в типографии сигнальный номер сборника. Писать он все равно не писал и не занимался. И больше я ничего не скажу по этому делу. Хитер старик! — Почему хитер? — спросил Лагоденко. — Почему нелады? — Я слышала, что он звонил тебе вечером, приглашал куда-то. Он шел, глядя под ноги и машинально стараясь ступать в сухонькие трескучие лужицы, прикрытые ледяной коркой. Она по неделям не бывала дома — в маленьком домике, сложенном из саманного кирпича, где они жили с Вадимом. — Я повторяю, — проговорил Сергей резко и гнусаво, своим «особым» голосом. …Скамья стояла на повороте, рядом с большой аллеей. 23 Два дня Лена Медовская не появлялась на лекциях. Извольте все присутствовать. — Что вы так смотрите? — удивленно спросила Оля. Расстроенный, он вернулся к Лене, которая ждала его на улице, в стороне от толпы. Росли вместе, учились… И домами сколько лет знакомы. — Что вы так смотрите? — удивленно спросила Оля. Увидев Вадима, он бросил мяч и подошел. Тот медленно, вразвалку, засунув руки в глубокие карманы своего просторного, мохнатого пальто, подходил к троллейбусной остановке.

Лед возле нее был обколот и выщерблен коньками, а посередине аллейки стоял полосатый фанерный бакен, вроде речных бакенов, обозначающих мели, с надписью: «Лед поврежден». И дружбу заново завоевывать, и уважение, и место в первых рядах, к которому ты так привык.