Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовые бесплатно по теории государство и права

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовые бесплатно по теории государство и права", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовые бесплатно по теории государство и права" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И вот окончился второй курс. — Козельский даже позволил себе лукаво улыбнуться. Вадим сказал ему вслед: — Я буду выступать против его кандидатуры.

Он вспотел от этих бесплодных, мучительных дум. — Может быть, не знаю. Она шла в некотором отдалении от Вадима. — А что для мужчины главное? — пробормотал Вадим и вдруг обнял Лену за плечи, с силой привлек к себе. А мне пришло в голову, что доказательство тому есть даже в нашем языке. С какой стати? Я только начинаю жить… Стоп! Не толкай меня под машину. Козельский с полчаса еще поговорил со студентами об их работе над рефератами, потом взглянул на часы и заторопился уходить. — Вдвоем на стипендию? Удивляюсь… После сеанса он сказал Лене, что идет завтра с ребятами на завод. Надо бы зайти к ней после воскресника, узнать — может, она действительно заболела? А вдруг? Нет, неудобно идти в этом грязном ватнике, с грязным лицом, в сапогах. А? Ха-ха-ха… Это уже образ. Сначала обсуждали подготовку к зимней сессии. Кондукторша со свекольным румянцем на щеках, одетая во множество одежд и оттого невероятно толстая и неповоротливая, сидела на своем месте возле двери и была похожа на «бабу», которой накрывают чайник. За чаем Люся по секрету рассказала Сергею, что его хотят выдвинуть на стипендию имени Белинского.

Вадим засыпает с радостным ожиданием утра. — Слушай, мы все понимаем, — сказал Спартак спокойно.

В это время из соседней комнаты раздался веселый, повелительный голос Лены: — Вадим! Можешь войти! Он взглянул на часы — прошло пятнадцать минут, на первое действие они безусловно опоздали.

Собрание шумное будет, вот увидишь! Ведь не только о Лагоденко будут говорить, но и о Борисе Матвеиче, а его и так кое-кто недолюбливает. Серьезно, Вадим, приезжайте! И папа тоже спрашивал: почему это Вадим больше не приезжает? А то ведь… — Оля запнулась и добавила тише: — Мы, наверно, встретимся с вами только на вокзале, когда Андрюшка вернется.

И так они стояли — на одно мгновение потонувшие в бездонной ночной тиши переулка.

Он превозносил его начитанность, остроумие, знание наук и искусств, его характер и практический ум, и хотя сам Вадим уже начинал понимать, что берет лишку, и тревожно предчувствовал в этом разговоре смутную опасность для себя, он почему-то не мог остановиться.

— Он чуть прищурил глаза, что-то вспоминая. Траншея между тем постепенно засыпалась. Ведь тебе необязательно присутствовать на бюро, правда же? — Нет, но я… — Подожди, ответь: тебе обязательно присутствовать или необязательно? Ты член бюро? Вадим вздохнул и проговорил мягко: — Нет, я не член бюро, ты знаешь.

— Видите? Счастье? Конечно, да! Таких счастий, по-моему, у человека должно быть очень много, разных. Как видно, он очень здорово отдохнул теперь… черт бы его взял! А ведь он никогда не видел большого завода! Чугунолитейный заводик в Ташкенте, огороженный глиняным дувалом, — это не в счет.

— Я никогда не путаю, товарищ. Их разнял Спартак Галустян, секретарь курсового бюро комсомола, — смуглый, густобровый юноша с блестящими черными глазами южанина и буйной шевелюрой. :

— Лагоденко помолчал и добавил: — Послезавтра комсомольское собрание. И когда он снова нырнул под нагретое одеяло, он уже не думал ни о чем.

Палавин посмотрел на Вадима в упор. Вадим нахмурился и отвел глаза. Нет, он больше не выступает. Но застенчивость, или, как отец говорил, «дикость», часто мешала ему быть самим собой.

— Значит — нет. Давай разберемся. — Так вы старушка! И давно? — Что давно? — Миновало. Матч начался каких-нибудь два-три года назад, но счета по-прежнему нет.

Как считалки: все под рифму, а смысла нет.

Ты знаешь, я изменил тему, я пишу о драматургии Тургенева. И я решил, что настоящее счастье будет тогда, когда я приеду в Москву и поступлю учиться в московский институт. Обнажалась земля с ветхим прошлогодним быльем, еще не богатая ничем, кроме буйных, томящих запахов… Оля приносила домой первые подснежники и рассказывала о прилете птиц.

В аудитории жидкий электрический свет, его потушат после второго перерыва, когда посветлеет.

Обе говорили очень пространно, с жаром, и, хотя они целиком поддерживали Вадима, ему казалось, что выступления их так же неубедительны и нечетки, как и выступление Горцева. Все это длилось самое большее две минуты. Кто не может или не хочет понять это — грош тому цена, он никогда ничего не добьется. Мне так хочется за город! — Главное, погода стоит самая лыжная, — сказал Андрей. В отношении подруг у него, очевидно, такое же строго ведомственное распределение. По-моему, эта повесть нехудожественная. Изумительно! Что там театры! Я убежден, голубчик, что хоккей и футбол — это балет двадцатого века. Сергей носил с собой и читал в троллейбусе английский detective story3 в триста страниц, в то время как Вадим мучился со словарем над брошюркой адаптированного, то есть изувеченного до неузнаваемости, «Тома Сойера». И стригся он все еще под добрый, старый «полубокс» и никак не решался на современную «польку». Поставив редчайший экземпляр в шкаф, Козельский сел в кресло и выложил на стол коробку дорогих папирос «Фестиваль». — И говорят — здорово. Самое интересное сейчас начнется. — Ты знаешь… хорошо, что именно ты бригадир. Гоголь, Николай Васильевич… И вдруг Вадим почувствовал, что у него нет никаких мыслей о Гоголе. Ведь как несерьезно берутся у нас темы рефератов! Один товарищ, например, взялся писать об Ульрихе фон Гуттене, две недели сидел в библиотеке, а потом вдруг заявил: «Ты знаешь, что-то мне Гуттен надоел. Было уже поздно, и Вадим предложил закончить занятие. Надо немедленно все это осмотреть. Вдруг, всунув в окошко голову, Андрей крикнул: — Привет Михал Терентьичу! Из-за стеклянной перегородки растерянно ответили: — Андрюша!. Но потом узнал ее ближе, она оказалась, допустим, дрянью, и любовь кончилась, он отошел. В истории с этой девушкой… Тут, конечно, трудно разобраться, если Палавин отказывается говорить.

И вскоре приходила телеграмма: «Доехал благополучно привет сыну ждем гости».

— Просто даже растерялся. Я восемь лет в комсомоле и комсомольскую дисциплину знаю, — говорил он устало и приглушенно, и это казалось странным, потому что все привыкли к его пушечному капитанскому басу.

— Повесть? При чем тут повесть? Я тоже пишу работу об осетинском фольклоре, Вадим тоже что-то делает. :

— Он вдруг посмотрел в сторону. Телефон им уже поставили, но еще не включили… Занятия литературного кружка в этот день происходили в комитете комсомола.

Понимаешь? Слабо написана, серовато-с. С другой стороны Веру Фаддеевну держала под руку старушка Никитина — новый директор школы — и что-то бесконечно рассказывала о своих сыновьях-летчиках, о муже, погибшем еще в гражданскую, о трудностях школьной работы… По привычке школьных учителей она говорила очень подробно, каждую мысль повторяла и разъясняла много раз.

Надо немедленно все это осмотреть.

Вадим кивнул. Платформы, платформы, платформы — и на всех лес, огромные, запорошенные снегом бревна. Они проталкиваются сквозь толпу студентов, со всех сторон слышатся возбужденно-веселые голоса, смех и рябит в глазах от множества знакомых и незнакомых радостных лиц, белых, красных, голубых платьев… И вот раздаются в отдалении глухие удары — это бьют кремлевские пушки. Медовский пожал всем руки и, стоя, выпил рюмку водки. — А вот и значит, что не хотят у Маяковского учиться. Он играл «третьим» — накидывал Палавину на гас. Он что-то не так читает, слишком сухо, видите ли, воды мало, морского тумана… И тут же на экзамене старого профессора оскорбляют, называют схоластом, балластом и так далее. — Видите ли, товарищи… — начал он, покашливая и глядя под стол. Я ей завтра позвоню. — Это что ж такое? — вдруг громко и протяжно спросил Ференчук. — Кстати, он наш лучший резьбошлифовщик. Полы все вымыла. — Нет, из павлина никогда педагога не выйдет. Помнится, Сизов даже немного пожалел, что встреча так мимолетна и он должен не задерживаясь ехать в Москву. Молодежь тебя угощает. — А почему вы вовремя не ремонтировали второй штамп? Вы же сорвали… — Не надо брать меня за горло, — устало повторил Ференчук и покачал головой.

Ну, что ж сказать о Палавине? Человек он способный безусловно, отличник, стихотворец, активный такой, деятельный… Как будто все хорошо.

Продолжая разговаривать, Лагоденко ловко откупорил вилкой портвейн, мгновенно разделил яичницу на три части и нарезал толстенными ломтями сыр. Карандаш замер на мгновение и затем задвигался вновь, наматывая вокруг слова торопливые петли.

— Ломился по лесу, как медведь! Что вы за меня уцепились? Игра окончилась. :

— А твой метод, кстати, иногда сказывается, — все же заметил он добродушно, — когда материала не хватает, идут цветистые фразы, знаешь — пена, пена… — Пена? — удивленно переспросил Сергей.

Это вы называете положительной оценкой? — В некотором роде. И бранит меня, когда я забываю навестить тебя или позвонить. И ему самому еще было неясно, что произошло: то ли изменилась после летних каникул Лена, то ли он сам стал другим.

Пальцы его окоченели, и он растирал их снегом. — Есть одно «но». — Попроси его прийти ко мне. Лучше меньше, да лучше! Многим серьезная научная работа не по плечу, и они тянут назад остальных, и от этого заседания у нас такие убогие, неинтересные.

Конечно, с ним, чертом, ни нырнуть, ни плыть быстро невозможно… да… А я говорю: плывем, мол, дальше. Когда она вернулась, Вадим уже разбирал свою постель. Стало быть, для достижения своего «со-частья» каждый человек должен был всеми силами участвовать в общей охоте, в общем труде. Лена кивнула, не поднимая головы. Вадим вытирает лоб платком и обмахивает им лицо. Рано утром он уезжал в институт, после лекций обедал в институтской столовой и шел заниматься в библиотеку. У нас тут не судебное следствие. Успокойся, брат ты мой, тебе вредно волноваться. Но тот посетитель, которого он ждет, может явиться и до трех часов, и в часы приема, и глубоким вечером. Он вдруг потерял всякий интерес к поездке, сидел сгорбившись, уставив глаза в кожаную и широкую, как чемодан, спину шофера. — Ты заботишься о моем здоровье? — Нет, у тебя сегодня ужасные папиросы! Они так пахнут… — И кокетливо спрашивала: — Скажи, а курить вкусно? Они зашли в сорокапятиминутку «Новости дня» и купили билеты. Девушки из драмкружка рассказывают о работе с Палавиным во время подготовки «капустника». Глядя на него, всем хотелось работать лучше. — Я же в армии был. Лешка говорит, что Сергей уже сильно изменился, но мне что-то не верится. По-моему, нет, — сказал Вадим, стараясь собраться с мыслями и ответить как можно обстоятельней, серьезней.

— Так точно-с, учту-с! — сказал Вадим, выпучив глаза и козыряя. В это время вошла мать — у нее был свой ключ. Это было место условленных встреч, вероятно, для всего Арбатского района.