Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа в программе автокад

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа в программе автокад", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа в программе автокад" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Первый тост — за новобрачных! Ура! — Ура-а! — закричали все, вставая из-за стола, и потянулись с бокалами, чашками, банками из-под майонеза к Лагоденко и Рае Волковой.

— Вот пошлем тебя на завод, связь с заводским комитетом налаживать. Теперь о Козельском. Бессмысленно, чтобы столько людей страдало от присутствия одного человека. Она шла все медленнее и наконец остановилась. Опять к ним подъехали мальчишки и демонстративно закрутились возле самой скамейки. Что-то вроде этого… — Ну-ну! Любопытно! — проговорил Мак, подсаживаясь поближе. Когда она вернулась, Вадим уже разбирал свою постель. — Это аспирант университета Крезберг. Я с самого утра вас жду. — Поэзия, конечно, идет! А поэты — «каждый хитр!» — опять сохой пашут… — Что значит: сохой пашут? — спросил чей-то третий голос. В наше время девушки были осмотрительней. Милый!. Глупости мелешь. И вообще я хочу самостоятельной, трудной жизни. Тот разговаривал вполголоса с Камковой, посмеиваясь в усы. А? Вадим слегка растерялся от необычного тона, в котором шел разговор. Когда Вадим кончил рассказ о Вале, Палавин сразу спросил: — Ну и что? — Я знаю, — сказал Вадим, глядя на Палавина, — что Палавин все рассказанное мною может отрицать. А заместитель директора по хозяйственной части, маленький, полный, сверкающий лысиной Бирюков, хохотал тонко и заразительно, обмахиваясь носовым платком.

— Может, в Нескучном гуляет. Профессор Борис Матвеевич Козельский выглядел довольно молодо для своих пятидесяти с лишним лет. Яркий восточный ковер закрывал всю стену над письменным столом, и к ковру была приколота бумага, исписанная красным карандашом.

Вот беда… И как это мы с вами сделаемся? — Не вздыхай ты раньше времени! — сказал Андрей, поморщившись.

Андрей остался ночевать у Вадима. Но руки его уже разжались. Они помогали нам, придавали сил. И если мы станем его спрашивать, он будет отвечать, наверное, именно так.

Дай, я возьму тебя под руку. Дальше все случилось, как бывает в романах.

— А мы не бледнеем, — сказал Вадим, который, лежа на полу, рисовал карикатуру. Валя как-то быстро, напряженно взглянула на Раю. Когда снова заговорил Спартак, Вадим уже слушал его с интересом. — Вы путаете. Сейчас морозный вечер двенадцатого января.

Вадим уговаривал ее встать, потом схватил за руки и грубо, рывком поднял. …Выйдя снова в коридор, Вадим увидел в окне Козельского, который быстро шел по двору, голова его казалась еще выше в высокой черной каракулевой шапке в виде усеченного конуса.

— Слушай, мы все понимаем, — сказал Спартак спокойно. Был, так сказать, период переоценки ценностей, было и тяжело и неприятно, но… время, говорят, лучший лекарь. Он сказал, что грипп все так же. Он точно замерзал в своем легком габардиновом плаще и стоял, втянув голову в плечи, с поднятым воротником.

Как бы там ни было, а этот «вокал» требует времени. Сейчас морозный вечер двенадцатого января. — Хватит, побывал. И вообще это мое дело — откуда, откуда! И тебя не касается. А теперь надевайте. Познакомить он ведь не догадается. :

— Ну да, у нее же ничего своего нет, одни кудряшки. — Давай, Нуралиев, давай! С твоим ростом можно гвозди вбивать. Это был и кабинет, и гостиная, и библиотека, и спальня вместе.

Если бы вы, говорит, и несколько других, таких же авторитетных на своем факультете студентов написали несколько честных, просто объективных слов о моей работе, о научном кружке — это могло бы меня выручить».

Уезжать из Москвы? Да, жалко, конечно… Вот и Андрей окончит, тоже уедет, и отец останется совсем один. Звони, слышишь? — Она заглянула ему в глаза, на этот раз строго и настойчиво.

Она заметно состарилась, сгорбилась, черные волосы ее потускнели, но она все такая же — та же необычайная для ее рыхлой фигуры подвижность, та же привычка разговаривать шумно и неустанно, перебивая других.

И вот уже объявляет судья: — Четырнадцать — тринадцать. Я понимаю, — кивнул Козельский. — Не важно, она там свой человек. — Тюлень ты, тюлень! Левчука не видел? — Где-то здесь был.

После минутного раздумья Вадим сказал: — Он вернется.

Он знал, что ему нельзя выступать сегодня. Ему отказали, так как у него еще не было паспорта, никто не поверил его словам, что ему уже семнадцать лет. — Ну вот! — сказала Оля расстроенно. А я еще перевод не кончил… — Ты про Ленку? — перебила его трескучим своим голосом Люся. — Вадим, положи руку мне под голову, а то очень жестко. Такие вещи надо делать с размахом. Ему, наверно, очень хотелось первому закончить работу. Вы знаете, я постепенно стал ненавидеть русских писателей, которых так любил прежде. Вот он взглянул на Вадима, улыбнулся и неожиданно бодро, легко спросил: — Ну-с, а как вы готовитесь к ученому совету? Может быть, я могу вам помочь? Вот оно — так и есть! Вадим действительно уже начал готовиться к своему выступлению: взял у Нины Фокиной все конспекты, внимательно перечитывал их, делал выписки. — А вы знаете, ребята, что меня беспокоит? — сказал Вадим, усмехнувшись. Он звонил из автомата на автобусном кругу, куда пришел вместе с Олей на лыжах. Он увидел его уже на выходе со стадиона и узнал по широким плечам и знакомой кожаной кепочке, в которой Пашка ходил большую часть года. Серые, липкие ломти снега, собранные горками вдоль тротуаров, похожи были на огромные кучи халвы. — Медовский? — насторожился Вадим. А шут его знает, есть ли он? Вот я и не говорю раньше времени. — Да, не просто это — вернуться. Куда уж благополучней! А для нее это горе, ты понимаешь? — Вадим открыл глаза и выпрямился. Смешно, что человек, который знает меня сорок лет, послушно повторяет за другими всю эту пошлую, трафаретную белиберду! Смешно, что он не может внятно растолковать мне, в чем я, собственно, виноват? Чем я плох? Спешно, что он растерял все слова и только талдычит какие-то фразы из протокола… — Хватит! Неожиданный, как выстрел, удар ладони по столу обрывает Козельского на полуслове. Но Вадим ясно почувствовал, что это уже не прежний Палавин — блестящий, самоуверенный, в немеркнущем ореоле удачи.

И тебе… Ты спокойно сдашь сессию. Где приметы тех черт характера, которые к двадцати четырем годам развились так буйно, так неприглядно? Вадим стал вспоминать различные эпизоды из своей довоенной дружбы с Сергеем, его отношения к товарищам, к девушкам, к родным.

— В жизни, конечно, Лена лучше, — сказал молчаливый летчик, впервые поднявшись с дивана. Это и был, несомненно, «звук треснувшего горшка». 29 Конец апреля выдался необычно жаркий.

Помолчав, Сергей сказал: — Три года назад мы встретились здесь, отвыкшие друг от друга, совсем новые… Мне кажется, не три — тридцать лет прошло. Гражданская война, бушевавшая в стране, бросала его из одного края в другой. :

Это я ведь и привез Сережке ма-чжонг из Мукдена.

А вот реферат, если я его буду писать, я постараюсь написать по-другому. — Товарищ Крезберг рассказал мне сегодня, за полчаса до комсомольского бюро, о том, как Палавин писал свой реферат, — сказал Крылов, — так нашумевший в наших «ученых кругах».

— Скажи, для кого нужна вся эта кутерьма с заводом? — Как для кого? Для нас, для них.

Видишь, как я заботлив: твое письмо еще не дописано, не отправлено, а ты уже получаешь ответ. Держи, держи, упадут! — Скользят, переносица мокрая… — пробормотал Андрей, поправляя очки. — Revenons a nos moutons!5 В каком году написаны «Выбранные места из переписки с друзьями»? Вадим ответил. Его приводило в отчаяние собственное бессилие, невозможность помочь маме ничем, кроме беготни в аптеку и телефонных звонков к врачам. — Я… понимаешь, я знакома с ним тоже давно. Вадим видел ее за это время только два раза, но каждый день приходил в больницу, читал ее письма, которые приносила из палаты сестра. Вообще Ольга Марковна была женщина справедливая, энергичная и с выдумкой. Откуда он все это знает? Нет, просто Козельскому не везет: он спрашивает как раз о том, что Вадиму случайно известно. Вадим видел, что и Спартак, несмотря на его деловой и решительный тон, несколько растерян и раздражен тем, что обсуждение скатывается на неправильный путь, в мелководье пустых догадок, никчемного психологизирования. — Это-то и я тоже помню. Чем дальше Вадим слушал, тем более крепло в нем чувство смутного, тягостного раздражения. Он прочно и накрепко вошел в коллектив и одинаково легко дружил теперь со своими ровесниками и с теми не нюхавшими пороха юнцами, на которых он когда-то косился и отчего-то им втайне завидовал.

— Тост! За всех, кто борется в Китае, Греции, Испании, Америке — во всем мире. Никак нельзя. — Ты должен был заехать за ней.

И теперь только он почувствовал опустошительную усталость, от которой подкашиваются ноги и хочется сесть тут же на землю, а еще лучше — лечь. Сергей возвращает. Прежде, когда между ним и Леной еще ничего не было, он с удовольствием приходил на вечеринки, и ему было достаточно посидеть с друзьями, пошутить и повеселиться со знакомыми девушками, которых было много.

— А чем же ты считаешь свой реферат? — спросил Спартак. В зале то и дело слышался смех. — О да, ты берег свои силы, свое здоровье! Ты играл здесь в теннис, когда другие строили на пустом месте институты. Нет, он не был одинок в этом зале — ни один человек не показался ему хоть сколько-нибудь увлеченным. :

Вадим потушил свет и лег в постель. Учиться нужно, вот что! Учиться лучше! А теперь два слова о Лагоденко.

— Батюшки, страсть-то какая! Что это вы Бориса Матвеевича в таком затрапезном виде изобразили? — А это одеяние средневекового схоласта, Иван Антонович. В конце концов всегда оказывается одно.

Сейчас будем ужинать. А я скажу тебе больше. Нас ждут внизу, — сказал Вадим почему-то извиняющимся тоном.

Я понимаю, — кивнул Козельский. И вот Вадим оказался уже на задней линии. Но я рассуждал: если идти добровольно на фронт, рисковать жизнью, значит, надо твердо верить в идею, за которую идешь умирать. — Куда-то спешил. Профессор Борис Матвеевич Козельский выглядел довольно молодо для своих пятидесяти с лишним лет. Ребята не имели спортивного вида — все бледнокожи, незагорелые после зимы. Всегда у нее находились неожиданные отговорки, и Рая наконец примирилась с тем, что вытащить Валю на вечер в свой институт невозможно, и относила это за счет ее застенчивости и боязни незнакомых, многолюдных компаний. Через сорок минут Вадим вышел из метро на Белорусском вокзале и встал в очередь у остановки загородного автобуса. Теперь объявление: товарищи, кто хочет приобрести экземпляр нашего сборника — платите два пятьдесят Нине Фокиной! К Вадиму стали подходить студенты, спрашивали вполголоса: — В чем дело? А? — Какая тебя муха укусила? — спросила Нина. За день до экзамена Вадим долго пробыл в институте на консультации.

Да ты ведь, Димка, растяпа, ничего не добьешься. Они становятся чужими людьми — он и Сергей. Сергей вяло протянул ему руку, не поднимаясь с дивана.