Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа страхование в сфере туризма

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа страхование в сфере туризма", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа страхование в сфере туризма" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Слушайте, а почему у вас такой кислый вид? Бледность, мешки под глазами? — не унимался букинист. Вадим и Лена поднялись на четвертый этаж, а остальные решили зайти в «Пиво — воды» купить каких-нибудь пирожков все порядочно проголодались , а потом ждать Вадима и Лену внизу у подъезда.

В последнее время в кругу ребят он чувствовал себя легче, свободней, когда находился в некотором отдалении от Лены. Оля останавливалась все чаще. И то по делу. Он сказал суховато: — Я пришел, Муся, заниматься, а не на вечер танцев. И этот широкоплечий мужчина в сером плаще и шляпе, и веснушчатый мальчуган в теннисной майке, и румяная женщина с ребенком на руках, и другая, в очках, с портфелем под мышкой, из которого торчит бутылка молока, и девушки — их так много! Девушки в белых, розовых и сиреневых платьях, загорелые и быстрые, глаза их блестят, и они все улыбаются ему, а он им. — хором вздыхают зрители. Студенческие годы — это самые светлые, чудесные годы в жизни, не правда ли? А тебе не терпится! Тебе хочется сейчас же запрячь ее, повесить гири! Успеет еще, господи… — Конечно, мама правильно рассуждает, — сказала Лена, обиженно и исподлобья глядя на отца. Если не в курсе, не надо учить других. В истории с этой девушкой… Тут, конечно, трудно разобраться, если Палавин отказывается говорить. Ее присутствие уже начало тяготить Сергея. — Знаешь, я люблю смотреть на людей в театре, — говорит она вполголоса, — и угадывать: кто они такие, как живут? Это очень занятно… Правда? Вот, например… — Не опуская бинокля, Лена придвинулась к Вадиму и заговорила таинственно: — Вон сидит молодой парень… рабочий, наверно… Это его премировали билетом, да? Потому что он один… А вон студентки болтают, справа — видишь? Обсуждают кого-нибудь из своей группы.

Его никто не слушал. — Ты этого, может быть, не замечаешь, а я вижу! Я заметил, да и не только я. Он говорил так, будто и действительно не слышал ничего, кроме выступления Палавина.

Но как его встретят ребята? Ведь многих он знал прежде, работал в одном цехе, ходил в такой же, как и у них, темной от масла, прожженной точильными искрами спецовке.

Да, если в него не вглядываться, очень трудно понять… — Слушай… — Спартак вдруг вскочил на ноги. Но надо ж иметь веские основания… Вадим раздраженно отмахивался.

Вот и пришлось на лекции, к сожалению.

Вадим очень окреп физически, вырос, лицо его огрубело, стало таким же широким, большелобым, обветренным, как у отца.

И — долой. Видите ли, вы не знакомы с оценками других изобретений… — Мы видим одно, — сказал Балашов, — что Солохин был прав, когда назвал вас бюрократами.

Другой голос лениво добавляет: — Да, дуриком… Вадим замечает Крылова, стоящего рядом со Спартаком. Нельзя, к сожалению… — Крылов помолчал, задумчиво хмурясь и постукивая пальцами по столу.

Постарайся, Вадим! Она дала ему адрес. — Действительно, что создано в мире выше русского реализма? Выше Толстого? И сколько великих имен! Пушкин и Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Чехов, Горький… А Козельский, этот начетчик от литературы, что он вообще понимает в Гоголе? Только цитирует, упоенно закрыв глаза, оставшееся в памяти с гимназических лет: „И какой же русский не любит быстрой езды?. :

Нижний этаж здания освободился, и там был организован «малый» спортивный зал — в дополнение к старому «большому» институтскому спортзалу.

Вылитый Петр Андреевич! Вадиму приятно это слышать — ему хочется быть похожим на отца.

— Да, — согласился Вадим. О Лене Медовской Вера Фаддеевна могла только догадываться, потому что Лена раза три заходила к Вадиму после института.

— У тебя очки прыгают. — Адмирал-то надулся, а? — шепнул Сергей Вадиму.

— Пока ты будешь выжидать, он соберет чемодан и укатит куда-нибудь. Это, может быть, последний мяч в игре. А ты не знаешь людей! — повторил Сергей, повысив голос.

Здесь есть беспартийные, не комсомольцы.

Мальчишки подкатывали вплотную и прямо перед их скамьей со старательным скрежетом делали крутые повороты. Оба красавца строили коварные планы против блондинки. Он долго ходил босиком по комнате и, покуривая трубку, разговаривал с Вадимом. — Береги себя, сын!. Да, кстати: ты знаешь, что моя тургеневская статья будет напечатана? — Нет. Говорят, сегодня первый день. — Ну, что? — спросил он, мрачнея. — Вы считаете? Пожалуйста, докажите! Прошу! — Козельский сделал рукою широкий жест, словно расстилая перед Вадимом незримое и свободное поле. Ребята действительно разъезжались кто куда: большая группа комсомольцев во главе со Спартаком отправлялась в лыжный агитпоход по Московской области. — Да нет, я не надеюсь! Дождешься от них… Помолчав и шагая по комнате все быстрее, он сказал задумчиво: — Дело, конечно, не в деньгах… Честь дорога! Белинский как-никак, а? Ну ладно, ничего пока не известно, и не будем об этом. — Вы гений, Рашид! И тогда у человека бывает настоящее личное счастье. Я пойду… Они прошли несколько шагов по лесу и вдруг увидели огонь. Он был в доме как чужой. А Вадиму представлялся небольшой городок на берегу реки, весь в садах, и чтоб в школьном дворе тоже был сад, высокие яблони, акации, а неподалеку, километра за два, — сосновые перелески, озера, и он будет ходить туда с ребятами на рыбалку, будет запускать с ними змеев, а зимой — на лыжах… Страшно далекой, невообразимой казалась им эта жизнь, хотя на самом деле была она близка, они стояли почти на ее пороге. Но я обещал Спартаку быть, я дал слово, понимаешь? Я же не знал… — Ах, ты дал слово! — Лена кивнула с серьезным видом. И все оттого, что он раньше времени строил разные планы относительно сегодняшнего дня и теперь все порушилось. Держи! — Она протянула Андрею сумку. — Ты помнишь наш спор? Насчет счастья? — вдруг спросила Лена.

Постели ему у меня на диване. И он читал и читал, воткнувшись глазами в бумагу, и голос его становился все более монотонным, все более скучным, бубнящим… Его слушали будто бы внимательно.

Я подаю в кандидаты партии. Девушка застенчиво улыбается, моргая белыми ресницами. В первое декабрьское воскресенье группа Вадима решила совершить экскурсию в Третьяковскую галерею. Девушки считали Лену легкомысленной и недалекой, но к их мнению Вадим относился критически.

«Сейчас подойдет ко мне и скажет: что же ты, Ленский, не танцуешь?» — подумал Вадим. Палавин вышел минут через двадцать. — Но ведь это не на всю жизнь, правда? — сказала Оля горячо. Он сидел два часа за столом — и не написал ни строчки. И мы иногда говорили с товарищами о нашей будущей жизни, о работе, призвании, о том, что мы любим, о чем мечтаем. :

Часто Вадим спорил с Сергеем. От рюмки водки, которую он выпил за ужином у Сергея, или от сладкого чая, или от этого родного московского вечера, плывущего над городом в облаке тепла, в зареве уличных светов и в шуме человеческих голосов, смеха, сухого шороха ног по асфальту, музыки из распахнутых окон? Вчерашний старший сержант Вадим Белов пьян главным образом от счастья.

Москва начинала жить по-весеннему. Как в детстве он любил показывать товарищам свой альбом марок, интересные книги из отцовской библиотеки, так теперь он нетерпеливо ждал минуты, когда он покажет Рашиду свою галерею, с любимыми своими картинами — точно готовился сделать ему драгоценный подарок… И вот он — узенький, скромный, выбегающий к гранитному борту Канавы, знаменитый Лаврушинский переулок.

— Что такое счастье художника? И вообще счастье? Нина и Лесик засмеялись.

— Андрей вам, конечно, ничего не показал, да? А вы любите цветы? Мой брат такой сухарь, он к ним совершенно равнодушен. Потом его перевели работать к горну, а оттуда в слесарную группу. — Оказалось, что самые низкие показатели в эту сессию именно по его курсу, ну и Борису Матвеевичу влетело! И Крылов выступал и Иван Антонович — все против него. — У нас есть лишнее. Конечно. — Ну, вот и пришли! Мама не спит, ждет меня. — Еще всем вам носы утрет, будь спокоен. Дело, конечно, не в деньгах, но все же… Лишние полторы-две сотни — разве плохо? Он снова пошел на кухню ставить чайник. Помочь тебе? — Донесу… — Бросай ее… Сейчас же брось! — кричала Лена. Вадим, не слышавший начала выступления Спартака, ничего пока не понимал. Один эспандер несколько человек растянули, оба сразу сумел растянуть только один парень, и то больше двух раз не осилил. Наконец он побежал со всей скоростью, на которую был способен. Там делов-то: одна матрица… — Строгалей живыми съест, а наладит, — сказал третий убежденно. Его бледное, ставшее неузнаваемо острым и скуластым лицо зарозовело вокруг глаз. — Борис Матвеевич, вот меня обвиняют в том, что я недостаточно обрисовал мировоззрение Тургенева и мало сказал о кружке Станкевича.

Да, он работал медленно и кропотливо, с трудом подчиняя себе материал, — и не умел иначе. — Я читал справочник… — Ну и что ты прочел там? — Там, — он с трудом выговорил, — всегда летальный конец… так написано.

И трое ушли. И пахло от него незнакомо: грубым сукном, кожей, табаком — он снова начал курить. «Молнию» повесили во дворе, на самом видном месте. Я вот тоже не шибко простой человек — и то мне трудно, и другое, а Елка — она очень простая, душевная девчонка.

Лицо ее от румянца было таким же темным, как свитер, и только дрожащими полосками белели заснеженные ресницы. Потому, если я что решил — все! — Он с решимостью рубанул в воздухе ладонью. Потом ничего… Мы канал строили летом… У нас знаешь какое лето? А в степи — вай дод, жара!. Но хорошо уже то, что он что-то понял и вернулся в институт; с его самолюбием это было не просто сделать. :

Здесь же, среди зрителей, Сергей Палавин и Лена. С горы был виден противоположный берег, тускло-белая полоса поля и дальше непроглядная, темная гряда леса, расплывчато-бесформенная в сумерках.

— Передай Леночке привет от меня. И все потому, что хочу учиться, жажду, мол, знаний». Лена кружилась вокруг него, испуганно повторяя: — Ой, Вадька, упадешь! Ой, осторожно!. Ранен был, без ноги пришел.

И он начал рассказывать. Если другим выступление Сергея показалось просто ошибочным или ловким, забавным, над которым стоило посмеяться, то Вадима оно возмутило.

— У Макаренко где-то сказано, что настоящий воспитатель должен хорошо владеть мимикой, управлять своим настроением, быть то сердитым, то веселым — смотря по надобности. — Слабо идет. Я успею. Как ни презирал он сочинение писулек на лекциях, эту «привычку пансионерок», однажды скрепя сердце он послал Лене записку: «Ты все еще дуешься на меня?» Он видел, как Лена взяла бумажку и, положив ее, не читая, рядом с собой, продолжала спокойно записывать лекцию. Она стоит и смотрит, как Вадим возится с наволочкой. — Они повздорили сейчас, так что ты не спрашивай ни о чем, не надо… — Кто? — Да с Валюшей он! Я ведь прихожу поздно, а Валюша зашла помочь ему, разогреть, мало ли что… А он ужасно брюзгливый делается, когда болен. — Если ты вздумал обижаться, это очень глупо… Сегодня я занята, пойдем в субботу. В комнате с растворенными настежь окнами сидели за столом Вадим, Спартак, Лагоденко и Нина Фокина. — А для чего ты пишешь повесть? — спросил Вадим.

— Или грудь в крестах, или голова в кустах. Кавказские мимозы — их привозили каждое утро на самолетах — продавались на всех углах. Одна из девушек рассказывала о спектакле, который она недавно видела в театре оперетты.