Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа спроектировать насадочный абсорбер

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа спроектировать насадочный абсорбер", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа спроектировать насадочный абсорбер" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Ольга страшно злая. Я говорю «нашей», потому что хотя я еще не вступил в общество, но думаю вступить, и меня это дело кровно задевает.

Но ведь и ты меня вызвала по делу? — Да. Этот фильм оба они видели и решили пойти в «Метрополь», где сразу бывает несколько картин. Теперь он не сомневается в этом, — он видел мосты в Праге и в Вене и множество других мостов в разных странах. Ему и дадут. Вдруг он спрашивает: — Ты помнишь тот зимний день начала восемнадцатого года, когда мы встретились с тобой в Петрограде? — Помню, — говорит Сизов. Визжала она из озорства. Но тот неприятный осадок, который он безуспешно пытался перебороть, возник вовсе не оттого, что кто-то мог плохо подумать о нем или о ней. Человек он, по моему, очень способный, но, верно, трудный, часто и заносчивый бывает, и грубый, и, как говорят, от скромности не умрет. Вадим махнул рукой. Сергей начал работать с воодушевлением. Все вдруг замолчали. — Не хочу… — Вы должны идти! Держитесь! — Он сильно встряхнул ее за плечи. Пусть все решится на собрании. — Так я же давно готова! — воскликнула Лена, беря с подзеркальника флакон духов и капая себе на ладонь. Насчет формализма, отрыва от этого самого… от… — Люся даже поперхнулась, так она была возбуждена и торопилась выговориться, — от современности! А Крылов сказал: вы, говорит, препарируете литературные образы, как трупы!.

Что это за цех, спрашивается, где и дрели и пневмомолоты? Нет у нас такого цеха. Секретарша сказала, что директор в министерстве и сегодня уже не придет.

— Я-то знаю, чьи это дела! — сказал он, тряхнув головой.

Я поеду на метро до Охотного. Да, ты добивался одного — облить меня грязью, запятнать мою репутацию… — Ты сам себя запятнал! И продолжаешь это делать! — Забыв о порядке, Вадим заговорил вдруг с неожиданной силой, торопливо и горячо: — Ну да, ты, конечно, уверен, что мне выгодно опорочить тебя, спихнуть тебя с дороги и самому пробраться вперед! А ты помнишь, как ты мне сказал однажды: «Ты не знаешь людей, не умеешь разбираться в людях!» Сам ты, конечно, убежден, что прекрасно знаешь людей.

«Не узнала, что ли? — подумал Вадим, испытав на секунду холодок неприязненности.

Бог с ним… Я уезжаю не из-за него. На прошлой неделе Лена и Вадим оставались делать курсовую стенгазету — Вадим был главным художником газеты, а Лена возглавляла сектор культуры и искусства. — Не женился, надеюсь? — спрашивает вдруг Сергей. И очень здоровый — как рыбий жир. Я сейчас на подъеме и снижать темпов не собираюсь.

Их разнял Спартак Галустян, секретарь курсового бюро комсомола, — смуглый, густобровый юноша с блестящими черными глазами южанина и буйной шевелюрой.

Самой Вали здесь нет. Он не хотел меня видеть, говорил, что я должна презирать его, что он уедет, мы никогда не увидимся, всякие жалкие слова… А я считаю, что он не должен уезжать, должен закончить институт в Москве.

Это поза, маскировка, а на самом деле Лагоденко нисколько не раскаивается в своем поступке. Все окна корпусов больницы были освещены, и желтые полосы лежали на утоптанном дворовом снегу. Открыл кто-то из соседей. Милый!. — Будет очень интересно. :

— Не надо, Вадим! Мы же друзья, правда? — Конечно, друзья, Леночка… — Ну вот, а это… это другое. С театром все получилось неожиданно. На тротуарах немолкнущий прибой толпы.

Как-нибудь переживу. — Да директор прежний, в том месяце ушел. — И… пиши! Счастливо… Она заплакала. Визжала она из озорства.

Визжала она из озорства. Это, я тебе скажу, очень интересно. По дороге Сергей рассказывал о своих связях с московскими букинистами, о том, что они могут в два дня найти ему любую книгу, да и он, Сергей, случалось, оказывал им немалые услуги.

Окончился рабочий день, и его друзья идут на отдых по домам, в читальни, в кино.

Профессор Борис Матвеевич Козельский выглядел довольно молодо для своих пятидесяти с лишним лет. — Вот зачем я тебя позвала, — сказала Лена. Очень большая, сложная… разная… и тоже в ней будут всякие трудности, и беды, и радости, все своим чередом.

Один Козельский как будто не следил за ответом, а был занят своей трубкой.

Сергей намекающе мигнул Вадиму и обнял его за плечи. Вадим решил, что Валя не заметит его по своей близорукости, а самому окликать ее ему не хотелось. Наоборот, я несколько дней уже порываюсь пойти навестить Сережку и каждый раз говорю себе — рано. — Даже чашку кофе не выпил, — жаловалась она. Ведь там, где вы будете работать, тоже будут дети и их надо учить… — Какие же дети в лесу? — сказала Оля тихо. Здесь даже воздух был иной, свежепроветренный, немного прохладный. Ди-имка-а! — кричал издали сердитый голос Лагоденко. Далеко за деревьями кричали галки. Ему, наверно, очень хотелось первому закончить работу. Дома кажутся обезлюдевшими, пустыми — все москвичи сегодня на улицах. Его фамилия была Смердов — маленький, измазанный маслом, с серым, морщинистым лицом гнома. Волейбол утомляет, как не многие из спортивных игр. Вадим всегда злился, когда Сергей заводил этот разговор. Я беспокоюсь за вас, а не за себя. Наоборот, я несколько дней уже порываюсь пойти навестить Сережку и каждый раз говорю себе — рано. А ведь мне обидно, что моя дочь в стороне от такого важного комсомольского дела. Месяц назад он принялся за повесть из жизни заводской молодежи. До свиданья! И Саша на цыпочках, но очень быстро побежал по залу. Поставив редчайший экземпляр в шкаф, Козельский сел в кресло и выложил на стол коробку дорогих папирос «Фестиваль». О какой же? Этого она не знала. «Дон Гуан Пушкина — это человек страсти, это не мольеровский волокита…» О чем она думает сейчас? Локти ее, круглые и полные, так спокойно лежат на столе. — Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго. — Да, да! Необходимо! Проучить всем коллективом, чтобы он почувствовал! — с неожиданным пылом заговорила Люся. Родной, к сожалению, нет… — Что-то ты расшалился сегодня, — сказал Андрей, добродушно усмехаясь. Поднялся суровый слесарь Балашов и сказал решительно: — Валентин Батукин парень способный, это видно. Для того чтобы продрать уважаемого Сережу с песочком. Все время советовался со мной. Кроме того, Вадим забыл, какие у Ференчука волосы, да и есть ли они вообще.

— К чему ведет формализм? Формализм хотя бы в преподавании? К тому, понимаешь ли, что преподаватель не учит, а служит на кафедре.

Это поза, маскировка, а на самом деле Лагоденко нисколько не раскаивается в своем поступке. Он перетащил «молнию» к батарее, чтобы она быстрее сохла. — Спасибо, что зашли к старику.

Неловкая пауза затягивалась. — Ну, а насчет Севастополя как? — Что-что? — Лагоденко удивленно посмотрел на Вадима и, вдруг вспомнив, нахмурился. Возле барьера выстроилась очередь студентов, обменивавших книги; какой-то аспирант пытался получить без очереди, какой-то первокурсник робко пропускал всех вперед себя. :

— «Семь!. Шура зачетный проект пишет, а я вот — с хозяйством, приходится… Семейный человек, слушай, ничего не попишешь! Он рассмеялся, видимо, несмотря ни на что, очень довольный своим новым качеством семейного человека.

Вот самый первый дневник — выцветший бурый переплет общей тетради с акварельной надписью: «Моя жизнь», вокруг которой нарисованы пароходы, пальмы, похожие на пауков, горные пики и планета Сатурн.

— Ну как, поправляемся? — спросила Люся, глядя на его замотанную шарфом шею и сонное лицо.

— «Гейне и фашизм» — очень серьезная тема, я бы сказал — философская. — Палавин — это, кажется, ваш персональный стипендиат? — спросила Валя. Но я комсомолка, Вадим, и ты комсомолец; и вот я спрашиваю тебя: он действительно заслужил все эти знаки отличия, почетную стипендию? Может быть, это совместимо или так нужно… Я не знаю… Вадим смотрел на нее исподлобья. Новая жизнь пришла с новыми заботами, устремлениями, надеждами. И я — на особой должности «друга детства». В дверь тихо постучали. Я же вам подавал в начале месяца… Да… Всего в школах рабочей молодежи сто двадцать человек… Да, да… Ладно, завтра пришлю. К подъезду вдруг подкатила «Победа», остановилась, и из машины быстро вышел человек в широком черном пальто и в шляпе. Команды восклицают «физкульт-ура!» и расходятся. Надо бы зайти к ней после воскресника, узнать — может, она действительно заболела? А вдруг? Нет, неудобно идти в этом грязном ватнике, с грязным лицом, в сапогах. — Конкретно вот что: сократить число членов общества в два раза. — Вы не скучаете? — спросил он оживленно.

И он прилетел. Он заговорил с места, полуобернувшись к аудитории: — Товарищи, сегодня по вине Фокиной наше рабочее заседание не состоится.

Прежде, когда между ним и Леной еще ничего не было, он с удовольствием приходил на вечеринки, и ему было достаточно посидеть с друзьями, пошутить и повеселиться со знакомыми девушками, которых было много.

Если у него есть время. Конечно, надо идти. Он не видел московского кондуктора пять лет. В этот день он успел много, как никогда, и закончил весь реферат вчерне. Какой там, наверное, ветер! Пахнет травами, овечьей шерстью, землей… И далекие горы — они так близко, за ними прячется солнце. У них просто не было времени встречаться, кроме как на лекциях и собраниях. :

У меня вообще должно быть правильно. Но общественная работа никогда никому не мешала. Однако у дверей своей комнаты он остановился и спросил с интересом: — Как вы думаете ехать на Смоленскую площадь? Аркадий Львович был поклонником всяческой рационализации и особенно в области транспорта.

— Ясно, он должен быть в курсе событий. Скуластый кудрявый парень в мешковатой гимнастерке, член клубактива, рассказывал о проделанной работе.

— Да? Жаль… — Она замолчала на мгновение. Хитер старик! — Почему хитер? — спросил Лагоденко. Уж лучше пойти к Сергею, чем оставаться целый вечер в пустой комнате.

— А теперь будем играть контровую и выиграем! К третьей, решающей игре Василий Адамович замышляет какую-то замену. Это случилось совсем недавно, в начале года. — Вот пошлем тебя на завод, связь с заводским комитетом налаживать. — А мне Вадим как-то иначе рассказывал. Совершенно реально. «Ну наконец-то правильная зима!» А Вадиму было не до снега и не до лыж. Из института будут только трое: он, Сережа Палавин и Мак Вилькин. В ближайшей стенгазете должна быть статья о сегодняшнем бюро, о перспективах. И вот он начинает: длина носа сорок три миллиметра, первый зуб появился в двадцать шестом году, волосяной покров такой-то густоты и так далее. — Объясни. Что происходит? — Не знаю. Исчезали окраины оттого, что по существу исчезал центр. Если, глядя на Сурикова, вы не чувствуете божественного холода в спине, значит, вы не дети, а куча дров». Вадим кивнул. Девушка застенчиво улыбается, моргая белыми ресницами. А вот Белов, кстати… — Крылов повернул к Вадиму строгое, неулыбающееся лицо, но Вадиму показалось, что светлые глаза профессора, глубоко спрятанные под скатом выпуклого, тяжелого лба, чуть заметно и ободряюще сощурились, — Белов интересно сегодня говорил.

— Я ничего не знала, — сказала Валя, вновь покачав головой и пристально, прямо глядя в глаза Вадиму. Раньше Лена кокетничала с Сергеем на глазах у него и чтобы подразнить его, Вадима, но теперь ведь Вадим ушел.