Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа понятие и значение источников права

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа понятие и значение источников права", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа понятие и значение источников права" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Сегодня он все мог простить Сергею. Последние слова его трудно было расслышать в общем хохоте. — Просто наивно! Разве я могу сказать в двух словах обо всех своих планах, о будущем? Да я и не ломаю себе голову над этим.

На листе бумаги Вадим быстро записал некоторые даты и имена по поэме Некрасова. И только теперь, когда уже гасятся лампы и выстраивается шумная очередь в раздевалке, они исчезают — так же, как появились, — скрытно, угрюмо, точно стыдясь чего-то. Комья земли с обеих сторон полетели в траншею, шлепали друг о дружку, гулко стучали по трубе. Перед отъездом в лыжный поход к Вадиму как-то вечером зашел Лагоденко, а немного позже — Андрей. Все вокруг было населено роями огней. Институт законно добивался выселения «Химснаба», который занял нижний этаж временно, в период войны. Все оборачивались на них и с внезапным оживлением начинали шикать. Весь день под внешним спокойствием Вадим скрывал мрачное, утомлявшее его напряжение. Сосед Вадима по дому, студент МАИ, видел Вадима и Лену на улице, — в тот же вечер он сказал Вадиму, что встретил его с какой-то «авантажной девочкой», и долго, с пристрастием допытывался, кто такая. — Ладно, я вас догоню. — На тебя уже солидная публика оглядывается. Они безусловно побеждены, но надо иметь снисхождение и соблюдать законы гостеприимства.

— Так войны не хочется! Ну честное слово… — Рая даже сама улыбнулась: так внезапно, наивно вырвались у нее эти слова.

— Это какая? — спросил Вадим, улыбнувшись.

— Я тоже. В громкую русскую речь вплетаются мягкий украинский говор, гортанный смех и голоса кавказцев. — Оля сжала его пальцы неожиданно сильно. Ты тогда чуть не засыпался.

Вадим растерянно сошел за ней следом. Я знаю, ты должен был подписать приказ.

— Да у меня не выйдет. Он видел нарядные, белоснежные виллы на берегу озера Балатон и черные, продымленные лачуги на окраине Будапешта; он видел упитанных, багровых от пива венских лавочников и ребятишек с голодными, серыми лицами, просивших у танкистов хлеба; под Пильзеном он видел, как четверо американских солдат избивали огромного старого негра-шофера, а два офицера стояли поодаль и с интересом смотрели; он видел жалких продажных женщин, оборванных рикш на улицах Порт-Артура и потрясающую нищету китайских кварталов в Мукдене.

Всем хотелось еще поговорить о сборнике, высказать свои догадки, предположения, — новость была неожиданной, радостной для всех, и в аудитории сразу стало шумно и весело.

— Теперь… самое главное, — сказала она, с трудом улыбнувшись. В сущности, мы вторгаемся в интимную жизнь человека.

«Нет уж, — подумал Вадим, — больше я с ним ни за какие коврижки вместе не пойду. Троллейбусы и трамваи ходят совсем слепые, с белыми мохнатыми окнами. :

Мы были мальчишками. — Талант нужен, Леночка. Вадим смотрел на сцену, следил за действиями героев, но у него было такое чувство, словно все это он видит во сне; и люди на сцене — из сна, воздушные, ненастоящие, и он сочувствует им и горячо их любит не за их нелепые, смешные страдания и вымышленную любовь, а за то, что они каким-то необъяснимым образом изображают его собственные чувства, которые переполняли его теперь.

И потом: кружки, научное общество… теперь еще в агитколлектив ввели. Вадим остался один в комнате Палавина. Так вот, он просил вас срочно сделать следующую карикатуру.

А свой будешь спокойно писать во втором семестре. Ты что — боишься, что тебя будут критиковать? — Нисколько. Шляпы с полями… Он всегда рисовал шляпы и еще ботинки, больше ничего не умел.

И вдруг его осенило — повесть надо отставить! Да! Отставить до второго семестра.

— Я ее видела на просмотре, в Доме кино. Но Сергей с горячностью принялся убеждать Вадима, что ему необходимо попасть именно в первый сборник и надо приложить к этому все усилия.

— Ты еще здесь?. — «Гейне и фашизм» — очень серьезная тема, я бы сказал — философская.

На поступки отвечают поступками, дела искупаются делами. — Да вы меня не возьмете — заучился, все забыл… — Скажите, Николай Егорович, — решительно и деловито вступил в этот шутливый разговор Сергей, — имеются у вас рабочие, которые пошли в ваш цех из конторы, заводоуправления? Необученные новички? — Именно в моем цехе? Нет, у меня таких нет. — А вот и Петя! — сказала Люся, почему-то громко засмеявшись. Было очень тихо. Играть рядом с ним было легко: он не ворчал, как Палавин, за плохой пас, не нервничал, выражаясь волейбольным жаргоном — «не шипел». И вид у него был какой-то неуверенный, напуганный, что я… ну, просто… — Лагоденко энергично потер затылок ладонью и развел руками. — Очень долго… — Да, это всегда накануне экзамена. — Ход конем. Она сняла с головы шапку и вытерла лоб. И Вадим раздумывал: когда же и с чего именно начинать ему эту новую жизнь? А на следующей неделе «глава семьи» тайком от семьи пошел в военкомат и попросился на фронт. Нет, пусть сначала пройдут по заводу, посмотрят, им же интересно… Опять раздался звонок. Радостное возбуждение этого огромного солнечного дня все еще не покидает его и кружит голову. Это тоже было давно, тоже в детстве, которое кончилось в тот душный и пыльный июльский день. Вадим особенно близко не дружил с ним, может быть потому, что они учились в разных группах, но всегда чувствовал к нему симпатию. — Мне нужно, — быстро сказал Сергей, пряча книжечку в карман. — В самом деле! Я вас как-то связываю с Леной… Это вы, кажется, с ней однажды в театр запаздывали? Да? Помню, помню. Спартак кричит: — Разбирайтесь, ребята, становись! Трогаемся! По пути Андрей рассказывает Вадиму, что Оле позавчера предложили место в Москве — в Ботаническом саду. Будьте здоровы — до свиданья. Сердце стучит, сжимая грудь ноющей, глубокой болью. Опять он художник-оформитель, старательный и безотказный, но всего-навсего оформитель… Ребята сидят сейчас в парткоме, советуются, спорят, составляют разные планы и принимают решения, а он лежит на полу и рисует буквы. Пока Лена с помощью Альбины Трофимовны одевалась в своей комнате, Вадим сидел на диване в столовой и перелистывал свежий номер «Огонька» — не читалось.

Вадиму нравилось работать с людьми, быть всегда в большом, дружном коллективе — то, к чему он привык в армии. Ей было тяжело решиться на этот разговор со мной.

— Хорошо хоть, что ты приехал, Вадька. Не думайте, что я уж такой профан в литературе. Разговор ему сразу стал неприятен. Посетителей к вечеру стало еще больше — то в одном, то в другом зале встречались экскурсии, много людей ходили с блокнотами в руках, что-то озабоченно записывали.

Тротуар был перегорожен высоким деревянным забором. Сейчас тебе, к примеру, рождественские морозы, за ними крещенские пойдут, водокрещи тоже называют, потом афанасьевские вдарят, сретенские и так далее. Было б как раз под Новый год. «Попробуйте доказать! А что худого я сделал Вале?» Да, это очень трудно сказать коротко, в двух словах. :

Вот линия Маяковского… В общем, садитесь, товарищи! Перерыв кончился! Будем говорить по порядку.

Отсюда бывает полная спортивная гибель. Ну что ж, пожелаю ни пуха ни пера. Но по-прежнему, хоть и на морозе, кипит, ни на минуту не утихает жизнь могучего города.

Он мне книжку обещал для реферата. Но самым неприятным было ощущение того, что сейчас он вел себя с Козельским неудачно, глупо-задиристо и несолидно.

— Подождите, пока больную вымоют, и попрощайтесь. Сергей был один в доме — Ирина Викторовна еще не вернулась с работы, Сашка ушел с товарищами на каток. — Народ молодо-ой… Это мы с Райкой люди солидные, женатые, сидим тут по-стариковски. Даже о цели жизни говорили… И, знаешь, это были очень естественные и очень простые, искренние слова. — самодовольно усмехался Сергей. Продолжались бесконечные исследования, рентгеновские снимки, консультации специалистов. Он замерз, стоя неподвижно в течение сорока минут. Вадим всю дорогу бежал, боясь, что Вера Фаддеевна уйдет на службу. И чем больше, тем лучше, — вот как, по-моему. Он по-прежнему весел, здоров, свободен. Зачем мне это надо? Зачем мне слушать критическую брань Лагоденко, который своим выступлением не помог мне ни на йоту, не открыл ничего нового? Ведь то, что этот сеньор невежествен, для меня не новость. Только надо это сделать, Сережа. — Ты, Вадим, странный стал на третьем курсе, — сказала вдруг Лена, — раньше такой простой был, всегда шутил. Одни, наиболее терпеливые и дисциплинированные, сидели с тем выражением каменного внимания на лице, какое появлялось у них во время скучных лекций. Строительный участок был расположен на одной из кривых, узких улочек, чудом уцелевших от старой окраины.

Вадим, который во время речи Сергея решил, что он сейчас же должен выступить, и уже поднимался, чтобы взять слово, от неожиданности опустился на стул.

Молодой, крепкий бас лениво сказал: — Да, слушаю! — Бориса Матвеича, пожалуйста. Ну как — приятно? — Приятно, — согласился Вадим. И Андрей еще тут, благодетель… Ох! — Сергей сокрушенно вздохнул и сделал рукой жест полной безнадежности. Да, с сорок первого года началась их раздельная жизнь, у каждого своя и неизвестная другому.

Вадим и Сергей садятся друг против друга, закуривают. Поздравив Вадима с Новым годом, Андрей долго объяснял, почему такая слабая слышимость. Вот самый первый дневник — выцветший бурый переплет общей тетради с акварельной надписью: «Моя жизнь», вокруг которой нарисованы пароходы, пальмы, похожие на пауков, горные пики и планета Сатурн. :

В переднем ряду зашикали. — Как тебе не стыдно! — Елка, извини, отстань… Ну, забыл! Дай поговорить с человеком.

— Я согласен с секретарем бюро. Толстяк в узеньких штанах, ее отец, тоже был слеп и — добрый, смешной человечек! — любил обманщиков, как детей. — Ах, винт зарвался? — пошутил Степан Афанасьевич и, оживившись, быстро завертел ложечкой.

Андрей разговаривал с Балашовым. Очень большая, сложная… разная… и тоже в ней будут всякие трудности, и беды, и радости, все своим чередом.

Иди на манеж, там все ребята занимаются. Он слушал Сергея внимательно, потому что порезал щеку и теперь всячески старался остановить кровь и как-то сделать порез незаметным. Где-то он видел эту колоннаду, конные статуи, эти извилистые пологие дорожки, огибающие фонтан… Что это? Внизу не было никакой подписи, стоял только номер страницы. Его демобилизовали в сорок шестом, и он поехал в Москву с твердым, окончательно сложившимся намерением посвятить свою жизнь учительству. Пойми ты… пойми, что никакие обстоятельства, никакие женщины не мешали тебе уехать, ты мешал себе сам. Вадим протянул ему раскрытый портсигар. — И в Ленинград он не поедет. Но все равно скажу тебе прямо, Нина, — ты пишешь научную работу, а не рецензию в журнал «Дружные ребята». Росли вместе, учились… И домами сколько лет знакомы. — Которые ты, кстати, не считаешь недостатками. Но Вадиму казалось, что все недостатки происходят от одного, главного — от руководства. Он принес с собой только что отпечатанный в типографии сигнальный номер сборника.

— Здравствуйте еще раз! Можно войти? — Нельзя. Во время перемены два мальчугана подрались на лестнице, и Лагоденко как раз проходил мимо. — сказал Вадим, скрываясь в своей комнате.