Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа по тгп на тему формы государства

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа по тгп на тему формы государства", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа по тгп на тему формы государства" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И все, заулыбавшись, посмотрели на Батукина, который покраснел смущенно и радостно и, пытаясь скрыть улыбку, низко опустил голову.

Не хочу об этом здесь говорить. Ну хорошо, увидим. Он смеялся от волнения. — У тебя плохой обмен. — Ха! Тара-тина, тара-тина, тэнн! — Батукин воинственно рассмеялся. Первые месяцы студенческой жизни дались нелегко. Платформы, платформы, платформы — и на всех лес, огромные, запорошенные снегом бревна. Простилась кивком, даже не сказала «до свиданья!». — Я, честное слово, не знал… Нет, ты серьезно? Палавин повернулся и, не отвечая, пошел вниз по лестнице. Подходит он ко мне: «Здравствуйте, товарищ Лагоденко! Можно с вами поговорить?» Пожалуйста, мол. — Трудно, конечно. — Доброе утро, Вадик! Ты уже готов? — Я давно готов. Ирина Викторовна уехала отдыхать, Сашка был в лагере. Возглас с места: «Правильно, Петя! Полный вперед». Через несколько минут машина остановилась перед театром, и Вадим и Лена с третьим звонком влетели в зрительный зал. Мальчики учились в одной гимназии и вместе, за год до мировой войны, приехали в Петербург поступать в университет. Засим — до свиданья, спасибо за лекцию. Сергей подошел к нему. Она пришла как раз в обеденный перерыв. Очевидно, он волновался — для чего-то переставил графин с одного края трибуны на другой, для чего-то торопливо причесал волосы.

Ну и что? — Зачем это? — Андрей вошел, удивленно вертя в руках бутылку.

Зачем же весь курс тянуть назад? — Конечно, — говорит Вадим.

Козельский входит. — Голубую, конечно! С воротником закопаешься, эти запонки… А где же билет?» В десятый раз он пугался, что потерял билет, и шарил по всем карманам.

— Вадим, давай встретимся у автобуса примерно так минут через… А почему он не поедет? — Говорит: решил кончить главу.

— И последнее, — с азартом закончила Лена. Столовая находилась в доме напротив института, через улицу. К девяти часам утра весь курс — около полутораста человек — собрался перед зданием института. Надо сделать перерыв. Борис Матвеевич действительно суховат и склонен увлекаться мелочами.

Ты вытаскиваешь нелепую, никчемную сплетню и за это поплатишься. За окном еще было черно, как ночью, и на улице горели фонари. — Так. Первыми выступали гости — молодые болгары, студенты Московской консерватории.

Он и раньше знал завод, у него много приятелей среди рабочих. Го-орько! — Вот, Петя, и свадьба… — прошептала Рая, незаметно вытирая глаза. Сколько прикажете ждать? — Козельский подступал к Вадиму все ближе. Каждый узбек — землекоп… В семь лет я взял кетмень… Кетмень видала? Э, лопата другая! А кетмень из куска стали делают, в кузнице куют… Надо над головой поднять, высоко, а потом вниз кидать.

Повесть! — И Лесик продолжал громко, на всю столовую: — Палавин пишет повесть! Повесть Палавина! В печать! С соседних столиков начали оглядываться с любопытством. — Прощай, — говорит Сизов. Их защитники самоотверженно падают друг на друга, но мяч все-таки берут. Вадим смотрел ему вслед, сжав кулаки и взволнованно улыбаясь. :

Вадим подошел к дверям. — Папка! Андрей! — позвала она негромко. А он так и не понял тогда, что это первый раз в жизни его обняла девушка.

Здесь же, во дворе, был гараж. Это плод моей двухлетней исследовательской работы, и я не хотел, чтобы некоторые факты, соображения — ну, в частности, о трех особенностях тургеневского театра, несколько фактов биографического характера — стали бы известны до опубликования диссертации.

— У вас в Москве идет снег? — услышал Вадим далекий голосок Оли. — Я знаю ее давно и считаю, что она скорее что-нибудь не доскажет, смягчит… — Тоже не достоинство.

Толстяк в узеньких штанах, ее отец, тоже был слеп и — добрый, смешной человечек! — любил обманщиков, как детей.

В окне за оранжевым тюлем горел свет. — Нет, нам интересно: а как же было на самом деле? Или вы не хотите рассказывать? — Да что рассказывать… — Шамаров вздохнул и заговорил после паузы еще глуше и невнятней.

А вы, оказывается, совсем молодой! — сказала она неожиданно.

— Медведь с медведицей. — Карцинома пульмонум? — Да, да. И писатели даже есть свои. Все его мысли были дома. Откуда-то о докладе Сергея узнали на других факультетах, пришли студенты с истфака и даже с биофака. Москва пахнет хвоей и мандаринами. Потом он прочел, что при эксудативном плеврите «под ключицей определяется трахеальный тон Уильяма повышение гашпанического звука при открывании рта и звук треснувшего горшка». И сам Вадим вдруг растерялся, пораженный той адвокатской ловкостью, с какой Палавин сумел защитить себя и одновременно выставить его, Вадима, в смешном свете. Во время войны и Андрей работал на заводе, не на отцовском, но тоже на крупном. Все знали, что Лагоденко и Палавин относятся друг к другу неприязненно. Лена пожала плечами и взяла в рот конфету. Это я ведь и привез Сережке ма-чжонг из Мукдена. — Из-за этой несчастной любви? — Ее направили на работу. — Давай-давай! — кивает Козельский, глубже усаживаясь в кресло. Рашид бледен, его круглое лицо потно блестит, но он вспотел не от игры, а от невыносимого чувства стыда. Сергей понемногу сдавался и наконец заявил: может быть, он и не прав, требует невозможного, но просто ему хочется, чтобы научное общество было действительно научным. Не хочу я этого, ты понимаешь? Не хочу… Что ты суешься не в свое дело, в конце концов? — Ты просто, Сережа, ужасный сегодня, — сказала Ирина Викторовна растерянно. А сегодня мы приблизительно наметили кандидатов: Сырых, Палавина, Фокину. Андрей в потемках нашел койку друга и толкнул его в плечо. Вернувшись домой, он сел за стол и снова попробовал писать.

И многие из вас говорили правильно и горячо, по-комсомольски. Они прошли несколько шагов молча. Она нравилась Вадиму — тихая, стройная девушка с тяжелой смоляной косой, но она уводила от него Спартака, может быть, и не она, а та жизнь, которая пришла с ней, новая, сложная и еще далекая от Вадима.

Человек он все же не потерянный, я думаю… Так мне кажется, во всяком случае… — Спасибо, — сказал Палавин. Из хрестоматии по западной литературе срисовали. Но как же беречь ее, как? Что может он сделать, чтобы сберечь ее, дорогого человека, удержать уходящее детство, отца, память о нем?. В лесу пахло прелью и талой водой.

Скажи, Андрюша, ты был хоть раз в жизни счастлив? И сейчас же чему-то обрадовался Мак: — Леночка, это у Гете есть! Еще Гете сказал: «Суха, мой друг, любая теория, но вечно зелено дерево жизни!» Это гетевское… — Так, Андрюша, ты был хоть раз счастлив? — спросила Лена, лукаво прищурясь. :

— Я вспоминаю, Дима… — сказала она и снова закрыла глаза.

Раздается звонок, и в аудиторию входит Кречетов с группой студентов, продолжая с ними начатый еще в коридоре разговор. И Вадим аплодировал вместе со всеми и, наверное, даже громче всех. Тогда же он вступил в комсомол.

— Кто это — Валя? — спрашивает Вадим, оставшись с Сергеем в его комнате наедине.

Я — за! А вы, девушки? Девушки засмеялись и сказали, что они тоже «за». — Ого! Может, устроим кросс? — Догоняйте! И она не оглядываясь быстро побежала вперед. — А для чего же? — Для того… — Лена помолчала секунду и проговорила присущим ей тоном назидания: — Женщина, Вадим, должна все уметь. Видите ли, я не считаю поступок Сергея плагиатом — реферат, в общем, работа самостоятельная. День выдачи стипендии не похож на обычные дни. Профессор Козельский не сумел еще сделать общество тем, чем ему следовало быть: центром увлекательной творческой работы студентов. Институт законно добивался выселения «Химснаба», который занял нижний этаж временно, в период войны. Если ты вернешься честно, как говорится — с открытым забралом… — Это так просто, по-твоему? Вернуться после всего… — А как ты думал! — воскликнул Спартак. Надо немедленно все это осмотреть. Сделав паузу, он закончил свое выступление так: — Однако давать Лагоденко строгий выговор я считаю преждевременным. Медовский пожал всем руки и, стоя, выпил рюмку водки. Он протянул мне руку и говорит: «Спартак», а я ему: «Динамо». Перед экзаменаторами уже сидел Мак Вилькин и готовился отвечать.

— У нас Саша! — Иди сюда, Саш! — Да где он? Бросились искать Сашу и через минуту приволокли из зала упирающегося и покрасневшего от смущения мальчика, в зеленой курточке и коротких штанах с пуговицами под коленями.

У вас нет никаких оснований обвинять меня в аморальном поведении по отношению к ней. Волосы причесать он забыл и с насупленным, злым лицом и взлохмаченной шевелюрой стал вдруг похож на смешного, обиженного мальчика.

Проклятая игра — столько злобной силы в руках, и надо ее держать при себе! И еще делать руки мягкими, мягче воска! Нет уж, сейчас дорвусь… Миша накидывает мяч на самую сетку. — Ну, пожалуй… Да, да… Вот только еще последнее: как назвал Гоголь свое произведение «Женитьба»? Вадим сказал — комедия, но, оказалось, не комедия, а «совершенно невероятное событие в двух действиях». :

А он не ездил в троллейбусах пять лет. И не путали. И это его не смущало. Но тот неприятный осадок, который он безуспешно пытался перебороть, возник вовсе не оттого, что кто-то мог плохо подумать о нем или о ней.

Они показали ему, на что способен он, Вадим Белов. Она теряла чувство юмора, переставала понимать шутки и всем своим видом олицетворяла латинскую поговорку: «Да свершится правосудие, пусть хоть погибнет мир».

— Что это у вас… — Ничего у нас! — грубо ответил Сергей. — Я ухожу в театр. Кажется, эти же самые парни стояли здесь и тогда, пять лет назад.

Очень нравились Вадиму уроки Лагоденко. — А-а, страдальцы! Мучимся под дверью? — И он басом задекламировал: — Вот парадный подъезд! По торжественным дням, одержимый холопским недугом, целый курс наш с каким-то испугом… — Леша, замолчи! Если ты сдал, так уходи, не мешай! — Не волнуйся, Нина, все там будем. Вот и весь итог. Болельщики врываются на площадку, пожимают руки Сергею, Вадиму, Бражневу, всем, кому успевают. Толстяк в узеньких штанах, ее отец, тоже был слеп и — добрый, смешной человечек! — любил обманщиков, как детей. — Я жирный? Чудак! — Андрей беззлобно рассмеялся и, наклонив лицо к стакану, вытянул правую руку: — На, потрогай, какой это жир. Только ходить мешает… А ведь тоже молодежные бригады есть, а? Конечно. Стало тихо. — Было, Андрюша, — сказал он, усмехнувшись, — было, да сплыло! — Как же так? — Да так вот. Мне интересно самому, — сказал Вадим. Потом встал с дивана и ушел в свою комнату спать. На этот раз он уже не испытывал жажды, но ему не хотелось отпускать Люсю — может быть, она еще что-нибудь расскажет, вспомнит какие-нибудь подробности.

По моему, он врет. Ну ладно, поговорим завтра, а то ты трясешься от страха, что опоздаешь на минуту. Он сумел сказать о самом главном, о том, что было важно для всех и для него, Вадима, в особенности.