Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа по телекоммуникационным системам

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа по телекоммуникационным системам", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа по телекоммуникационным системам" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Но застенчивость, или, как отец говорил, «дикость», часто мешала ему быть самим собой. На его звонок кто-то сейчас же побежал по коридору открывать.

— Нет, прежде всего Китаю нужна реформа образования, — не менее авторитетно заявила Нина Фокина. Был, так сказать, период переоценки ценностей, было и тяжело и неприятно, но… время, говорят, лучший лекарь. — Ты знаешь… хорошо, что именно ты бригадир. Не в Валином это характере. А потом и это прошло. И только одно любить страстно, об одном заботиться по-настоящему, талантливо, беззаветно, не жалея ни времени, ни труда, — любить себя, заботиться о своем собственном будущем. Он чувствовал себя связанно, главным образом оттого, что не верил Козельскому, — тот пригласил его неспроста, ему что-то нужно. — Ведь как бывает, а? — заговорил он, усмехнувшись, и полувопросительно посмотрел на Вадима. Когда Вадим сел на свое место, он увидел, что к трибуне идет, прихрамывая, тяжело опираясь на палку, Саша Левчук, парторг курса, — невысокий, болезненно желтолицый, в плотно застегнутом военном кителе. А как приятно идти по свежему снегу — наконец-то снег! — и полной грудью дышать, дышать… 14 Новый год приближается. Внезапная, горячая волна нежности отнимает у него слова. Профессорское многознание, если оно не оживлено остроумной, свежей, пытливой мыслью, бывает подчас раздражающим, невыносимым.

Затем две студентки обрушились на «незваных и неуклюжих адвокатов» и потребовали строгого выговора с предупреждением. Лагоденко не был членом общества, но приходил на все последние заседания и часто выступал в обсуждениях.

Вадим сказал, что он не голоден и есть ничего не будет.

Улица освежила его, и голова болела меньше. И вообще он наделал много глупостей в первый день. Разберемся, я вам обещаю.

— Какому переходу? — спрашивает он высокомерно, уязвленный тем, что кто-то вздумал поправлять его.

Они представились как сотрудники журнала «Резец», заинтересовавшиеся изобретением Солохина. Сергей постучал трубкой о чугунный столб фонаря и спрятал ее в карман.

— Я говорю то, что думаю. Телефона в доме не было, его сняли в начале войны. — Вот умница! Как, ты говоришь, его фамилия? Потом они пили чай — Люся отказывалась, но Сергей настоял на своем очень решительно, ему самому хотелось пить.

В бою под Комарно его танк был подбит и окружен врагами, из экипажа в живых остались двое — Вадим и тяжело раненный башнер.

По крайней мере Вадиму, для которого они словно ничтожный осколочек зеркала, не отразивший и тысячной доли его жизни до войны. Как только Вадим нажал кнопку звонка, дверь сейчас же открыли. Был серый зимний день, и рано смерклось. — Ты стал какой-то гнилой, — говорила ему Валя. :

А я тебе обещаю, что буду навещать маму. Студенческая жизнь с общими для всех интересами уравняла и сблизила самых разных людей и укрепила их дружбой.

Всем хотелось быть обрызганными духами. Я готовился и сам буду выступать. После этого Степан Афанасьевич сообщал последние заводские новости и любил изображать в лицах то главного инженера, то какого нибудь мальчишку из ремесленного, то ворчливого старика нормировщика.

— Мы с тобой что-то в последнее время и не говорим, не видимся. Ведь дело-то сделано! У тебя узкая критика, а я собираюсь говорить шире, привлечь все последние материалы из газет… — Конспектов я не дам, — неожиданно грубо сказал Вадим.

Мы только что смотрели Веру Фаддеевну.

Вадим догнал его на лестнице: — Что тебе досталось? — А ты как будто не знаешь? — Палавин остановился, враждебно глядя в глаза Вадиму.

Девушки считали его угрюмым книжником и относились к нему с пренебрежительной досадой.

Гуськов довольно рассмеялся. Козельский! Он, может быть, и не знает ничего. Сегодня Вере Фаддеевне казалось, что Вадим был невнимателен к общим разговорам, занят своими мыслями и чем-то расстроен — наверное, тем, что не может быть сегодня с Леной, а должен оставаться дома. Из-за него у нас всегда неприятности. Что бы вы ответили тому дяде? — К делу, Лагоденко! — Не волнуйтесь, это тоже по делу. «Только, говорит, не думайте, что я из-за этой дурацкой „молнии“ старался. Так же бессмысленно крутились пластинки — их лениво, не поднимаясь с дивана, ставил одну за другой лейтенант ВВС; так же разглагольствовал, занимая гостей, Сережка Палавин. Говорил он хрипловато, тихо, сдерживая голос и все орудия производства называл уменьшительно. Но Вадим был расстроен сегодня вовсе не из-за Лены, как думала Вера Фаддеевна. Вот я был оппонентом Фокиной, знаю ее работу о повестях Пановой. — А Достоевский говорил, — заметил Мак, — что человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько и несчастья. Но Вадим сказал упавшим голосом, что пойти с ней не может — он ведь должен присутствовать на бюро. Он притушил папиросу в чернильной лужице на столе, спрыгнул на пол и с хрустом выпрямил свое плотное, широкое в груди тело. Послезавтра будет комсомольское собрание. В летние месяцы в этих местах стояла нестерпимая жара, а зима была свирепая, с сорокаградусными морозами, снеговыми буранами. Я же все-таки… мы не считаем его таким уж безнадежным, верно ведь? Нет, ясное дело… — Вот что, — с внезапной решимостью сказал Спартак.

С Гоголевского бульвара веет пахучая волна запахов — зелени и цветов. Лагоденко, никогда не упускавший случая щегольнуть своими бицепсами, задумал вдруг провести блиц конкурс силачей.

Иван Антонович остановился на углу и стал прощаться. — Ну, жара… — сказал он, садясь и снимая запотевшие очки. «Вас, говорит, обскакал некий студент педвуза Палавин.

Надо положить маму в больницу, тщательно исследовать. — Нет. Солнце поднялось невысоко, и улица еще вся в тени. — Объясни. Москва начинала жить по-весеннему. Со всеми подробностями рассказывалось о том, как торжественно передавал Спартак Галустян подшефному колхозу привезенную библиотеку; как Мак Вилькин проводил в колхозном клубе сеанс одновременной игры в шахматы и проиграл одному пятикласснику; как студенты участвовали в районном лыжном кроссе и Лагоденко пришел первым, но сломал на финише лыжи; как профессор Крылов научил Нину Фокину прыгать с трамплина; как Мак Вилькин потерял очки и стал после этого таким красивым, что в него влюблялись все встречные девушки, и как он решил совсем не носить очков и отпустить бороду, чтобы стать окончательно неотразимым, и так далее, без конца. :

От него сразу пахнуло свежестью, морозным простором улиц.

Он вышел из зала, помахивая чемоданчиком. Вадиму казалось, что, переселившись в общежитие, он будет дальше от матери, в чем-то неуловимо изменит ей.

Но хорошо уже то, что он что-то понял и вернулся в институт; с его самолюбием это было не просто сделать.

В квартире беспорядок, какой бывает, когда собирают кого-то в дорогу, — Ирина Викторовна держит в руках шпагат, на выставленном в коридоре чемодане лежит свернутое летнее пальто, а на столике под телефоном блестит никелированной макушкой термос. Нет, он издали разбегается, уверенно прыгает, сильным стригущим движением ног в воздухе подбрасывая себя еще выше, — и неожиданно на лету переворачивается и бьет в левый угол. — Ко мне приехал товарищ, а она… Да черт знает, у тебя есть вообще мозги, Елка? Вадим, ты извини меня. Отец и раньше, уезжая в командировку или на курорт, говорил Вадиму нарочито громким и строгим голосом: «Смотри — маму береги!» Сегодня он это же сказал тихо и назвал маму необычно сурово — мать… Да, теперь начнется для Вадима новая жизнь, полная забот и ответственности. А потом кто-то прорычал басом: «Шпрехен зи дойч?» и тоненький голосок ответил: «Яволь! Яволь!» Разбойники! Они пока что побеждают, потому что нападают на тех, кто послабей. Пришла сегодня и Лена — в качестве гостьи — и села сзади, вместе с девушками. Мы хотели, то есть я думала, что мы поженимся. Он сказал суховато: — Я пришел, Муся, заниматься, а не на вечер танцев. — То все по углам норовили, а теперь при всех. Прошу не понукать. Он увидел его уже на выходе со стадиона и узнал по широким плечам и знакомой кожаной кепочке, в которой Пашка ходил большую часть года.

А что там? Он рассказал. Его назначили редактором курсовой газеты вместо Мака Вилькина, который вошел в редколлегию факультетской.

Густо шел снег. — Вадим, скорее советуй! Что лучше: эта брошка или ожерелье? — Она повернулась к нему, приложив к груди круглую гранатовую брошь, и кокетливо склонила голову набок.

Первыми выступали гости — молодые болгары, студенты Московской консерватории. Бойко торговали ночные ларьки, лоточники с мороженым и папиросами, продавщицы цветов. Даже Елка. :

Андрея не было, и никто не отозвался на крик Вадима, только эхо внизу, в сосновой чаще, долго и с глупым усердием восклицало: «Эй!.

И — долой. — Знаю, знаю! Ну, как ты? Черт! — Сергей стискивает Вадима в объятиях, трясет его и хохочет. Были еще два зачета, но они не тревожили.

Куда бежишь-то? — Я из больницы. Как говорится, поди докажи! Но доказывать ничего не надо.

Козельский спрашивал придирчиво, требовал буквальных формулировок и не любил самостоятельных мнений, споров, вопросов — вообще не любил шума. Помочь тебе? — Донесу… — Бросай ее… Сейчас же брось! — кричала Лена. Иногда Вадиму даже становилось вдруг жалко ее. Меня, говорит, обвиняют, например, в низкопоклонстве. Весь третий курс был разбит на небольшие группы и распределен по московским школам. — А профессор сказал, что у нее острый аналитический ум. На этот раз он не разыгрывает из себя невинно оскорбленного. Подплыл, схватил меня за руку, а я хохочу. — Да нет, это эпизод… — И Палавин так же ненатурально откашлялся. Антон Дмитриевич похвалил мой штрих и экспрессию, но сказал, что пальмы не специфичны для Испании нужно лавры . — Что? — Палавин молчал секунду, глядя на Спартака пристально, потом заговорил еще громче: — Отрицаю? Да, я отрицаю этот тон, эту оскорбительную манеру… эту, понимаете… это высокомерие и ханжество одновременно! Вы слышали, что считает Белов своей главной виной? Своей главной виной он считает, видите ли… — Палавин возбужденно рассмеялся, — то, что он долго мирился с моими недостатками! А, каково? Нет, просто блеск!.

Машина въехала во двор и остановилась перед подъездом с тускло освещенной вывеской: «Приемный покой». Один эспандер несколько человек растянули, оба сразу сумел растянуть только один парень, и то больше двух раз не осилил.