Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа по керамическим товарам

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа по керамическим товарам", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа по керамическим товарам" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

К чужим знаниям, особенно в областях мало ему знакомых, он всегда относился с невольной почтительностью. Ты все-таки не простой человек, Димка.

Да, Валя не ошиблась: все в этой повести было «правильно» и в то же время — все неправильно. Но мне указывают: дескать, темперамент, морской ндрав. Они стояли на остановке, и уже подходил, бесшумно покачиваясь, троллейбус, по-ночному светлый, пустой и словно отчего-то грустный. «Капустник» имел успех. А Райка должна понимать это и не обижаться. Нельзя, к сожалению… — Крылов помолчал, задумчиво хмурясь и постукивая пальцами по столу. — Как — передумаешь? Ты что, не знаешь меня? — повысил голос Лагоденко. Вадим произнес это «да, да» так равнодушно и будто бы механически, словно это было нечто само собой разумеющееся, хотя на самом деле вопрос Сергея несколько удивил его: «Откуда он знает?» — Да-с, с Леночкой Медовской, — повторил он с той же напускной рассеянностью. У него было румяное, приветливое лицо и такие светлые волосы, что при электрическом свете казались совсем белыми. Ему явственно кажется, что он спускался по этому эскалатору совсем недавно — неделю назад, вчера. Вопросы морали, молодежной этики — все это важнейшие вещи, и они касаются нас с тобой кровно.

— Двигаем дальше? Но двинуться дальше им удалось не сразу. — Я решила еще поработать.

— А кто ж у вас такой превосходный художник? — спросил Вадим у мальчиков.

Совершенно определенное время… — Одним словом, вот, — перебил его Палавин. Грузиновы жили в двух смежных комнатах большой коммунальной квартиры.

Как только Палавин почувствовал, что дела у Козельского плохи и никакой пользы от него больше не получишь, а скорее неприятности наживешь, — тут он сразу захотел быть в первых рядах разоблачителей Козельского, рвался выступать на учсовете и так далее.

Раздались голоса с мест, и, как всегда, были среди них и серьезные и юмористические: — Правильно, Спартак! — Но мы же хотим знать… — Палавин, требуй у него сатисфакции! Брось варежку! — А кого мы выдвигаем? — Спокойно, — сказал Каплин, подняв руку. — Да-а, старинная картина! — с уважением сказал Рашид, прицокнув языком.

Он сидел два часа за столом — и не написал ни строчки. Это излюбленная шутка Кречетова. Слух у Вадима был неважный, и все-таки он пел, и по временам даже довольно громко.

За день до экзамена Вадим долго пробыл в институте на консультации. В интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных постороннему глазу, трудноуловимых оттенков — будто бы незаметных, а на самом деле очень значительных… Ее ли он обманул? А может быть, он обманулся сам — любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило жестокое разочарование… Ничего не известно.

Некоторое время с правой стороны просеки тянулись заборы, за которыми видны были безлюдные дачи с заколоченными ставнями и пышным слоем снега на крышах. :

А нам надо было к реке. — У тебя плохой обмен. Молодежь тут, из области приехала Москву строить.

Очень толковая девушка, умница. Тот стоял без шапки, в высоких черных валенках и шерстяной фуфайке и прибивал к калитке задвижку. Он покорно стоял в проходе и хлопал, безучастно глядя на артистов, которые со страшно озабоченными лицами убегали со сцены и тут же возвращались, скромно и сладостно улыбаясь.

Она попросила освободить ее от работы. — Сейчас, — сказал Вадим, вынимая записную книжку. Нет, я лучше сейчас уйду, незаметно… От неожиданности он остановился и секунду молча смотрел в ее ясные, наивно улыбающиеся глаза с пепельными ресницами.

— Чудом выиграли! — говорит кто-то в толпе зрителей.

— Если и не слышал, то догадался. «Труды» эти обсуждались в разных кружках, кочевали по школьным выставкам, и Вадим гордился ими и в тринадцать лет твердо считал себя будущим ученым. По Калужской везли огромный серебристый аэростат, он чуть колыхался и был похож на фантастическое животное.

«Врет про главу, — подумал он, — просто на лыжах ходит хуже, чем я, и не хочет перед Леной позориться».

— Зачем в Харьков? — Работать. — Беда в том, что повесть товарища Палавина написана как будто по рецепту. — А вообще вы собираетесь писать? Учиться этому? — спросил Вадим. — Бери, бери! Только шевелитесь давайте, — сказал Вадим, глядя на часы. Всегда у нее находились неожиданные отговорки, и Рая наконец примирилась с тем, что вытащить Валю на вечер в свой институт невозможно, и относила это за счет ее застенчивости и боязни незнакомых, многолюдных компаний. И ты, Вадим, и ты! — добавила она радостно. Рано, понимаешь? Пусть подумает обо всем, помучается один. Развлекаться философствованием вы можете в другие часы, на других семинарах, а у меня извольте учиться. Люся Воронкова была упоена всем происшедшим и тем, что еще готовилось произойти. Сможете? Ну, чудно. — А все же… Мне кажется — завтра ты передумаешь. Оставить меня!» — Не знаю, не знаю… — повторила Лена, вздохнув. — Да, — Лена кивнула и переспросила: — Что? — Я говорю: нам надо пойти на что-нибудь серьезное. — Да, Сергей тоже это заметил, — повторила Лена. Вадим посмотрел на художника, который стоял в стороне, несчастно покраснев и закусив губы, и подумал, что он, должно быть, неплохой и добрый парень. — Да, я назвал Козельского схоластом, я сказал, что он мелкий и желчный человек и балласт для литературы. Кроме того, Вадим забыл, какие у Ференчука волосы, да и есть ли они вообще. Оба измучились вконец и почти не разговаривали. Сумеет ли он заинтересовать их? Говорить с ними просто и увлекательно? Да и есть ли у него вообще какие-нибудь педагогические способности? Если бы не его проклятая застенчивость… Это был крест, который тяготил его всю жизнь.

— Серьезный же разговор, понимаешь… Вот я, например, убежден, что наша почтенная аспирантка Камкова — педагог просто никудышный.

— Однобортный пиджак застегивается на одну среднюю. — Это взято из жизни? — спросил Вадим. — Вот бы построить такую машину! Сила! — А что бы ты сделал с такой машиной? — спросил Вадим.

— По твоей милости она не очень-то спокойна. Все кружковцы уже разошлись, и в комитете был один Кузнецов. :

Сергей, аккуратно связав шнурки на папке с рукописью, молча попрощался с Вадимом и пошел к двери, Вадим — в другую сторону.

Козельский спрашивал придирчиво, требовал буквальных формулировок и не любил самостоятельных мнений, споров, вопросов — вообще не любил шума.

Марина Гравец встала из-за стола и свежим, приятно звучным голосом объявила перерыв.

А заниматься наукой мне еще рано, правда же? И потом лесозащитные станции — это самый важный, передовой участок фронта. Не надо говорить неправду. Там, где надо зубрить, Лена как раз сильна. Ему захотелось теперь вернуться обратно, в аудиторию, где шел интересный и увлекший его спор, но нелепое, ложное чувство неловкости удерживало его, и он знал, что не вернется. — Я говорю: пока, пока еще не для вас! — Палавин вспыхнул. Консерватор! — выйдя из Бриза, возмущенно сказал Балашов. Ты помнишь, как он сдавал историческую грамматику? Наш старик глаза вытаращил. Но ему пока не хочется говорить о себе. — Красивая. Андрей Сырых продолжал выжимать победу. Но… нет, завтра я не могу. Он не оглядывался, но ему было приятно, что Лена здесь, хотя она сидела далеко от него и они, может быть, не скажут сегодня друг другу и слова. Он протянул бумагу почему-то Вадиму, и тот стал читать вслух: — Так… «Державка для отковки деталей КБ—20 в настоящем виде не отвечает идее рационализации процесса. — Я еще окончательно не подготовился, Борис Матвеевич, — сказал Вадим хладнокровно.

Улица, на которой происходил воскресник, тоже подлежала исчезновению. Это была одна из его общественных нагрузок.

Как вы находите? — Что ж, это разумно, Борис Матвеевич, — с серьезным видом кивнул Сергей. А может быть, ему это показалось. В ее представлении Сергей тоже беспомощный младенец, брошенный, как ты говоришь, на произвол судьбы.

— Итак, начинаем наш литературный вечер! — громко объявила она. — Медведь с медведицей. Возле одной стены лежала груда труб различного диаметра, они все были черные, блестящие и остро пахли смазкой. По дороге на вокзал Вадим, волнуясь, думал о встрече с Олей. — Мы с Вадимом так замерзли, проголодались, а вы даже не пожалеете. :

А уж мысль приведет рифму. Левчук был пониже Вадима, и вдобавок ему трудно было стоять на мягкой земле — они обнимались неловко.

А не должны! Понятно? Надо доказать, что мы имели право вторгнуться в личную жизнь — и не только имели право, а должны были это сделать.

И для себя. — Ясно. Слушай, а… как ты думаешь, ничего, что я со всеми профессорами за руку поздоровался перед началом? Ничего, да?. — Шляпа несчастная! — сказала Оля дрогнувшим от возмущения голосом и, повернувшись, пошла в противоположную сторону зала.

Зрителям это понравилось, все захлопали. Я чувствовал, что это решение во многом определит мою жизнь. — Мы соберем закрытое бюро. Провожающие пошли рядом нестройной толпой, глядя в открытый тамбур и в окна, натыкаясь друг на друга и крича каждый свое: — Береги горло, Женя!. А во-вторых, девушка, понимаешь, видела меня пять минут, по существу незнакома, и тебе приходит в голову предлагать такие вещи! — Вадим рассерженно пожал плечами. И вдруг вышла Лена. Волейбол утомляет, как не многие из спортивных игр. Машина въехала во двор и остановилась перед подъездом с тускло освещенной вывеской: «Приемный покой». — Какая же? — Я хотел бы встретиться с вами, когда вы вернетесь в Москву заслуженным человеком. В большой комнате продолжался музыкальный вечер. — Что это значит «прошу забыть»? Что это такое? — негромко и степенно возмущался Василий Адамович. Лена стояла перед зеркалом в длинном темно-зеленом платье, оттенявшем нежную смуглость ее обнаженных рук и открытой шеи.

С углов домов свергались водопады капель, и люди пробегали под ними, согнувшись, придерживая руками шляпы, и резво прыгали через лужи. — Давай, Нуралиев, давай! С твоим ростом можно гвозди вбивать.