Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа по истории отечественной журналистике

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа по истории отечественной журналистике", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа по истории отечественной журналистике" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Как всегда по воскресеньям, в переулке было людно — одни торопились в галерею, другие медленно шли навстречу. Всегда находил какие-то причины, чтобы не пойти, что-то врал, выдумывал.

— Почему? — спросил он, улыбнувшись. Он бежал сзади, держа обе палки в левой руке и готовясь правой схватить свою добычу. Но надо еще самому быть настоящим человеком. Вы куда направитесь? — Мы за реку, на Татарские холмы, — сказала Оля. — Ну вот, спасибо, — сказала она, натягивая перчатки и внимательно их разглядывая. В гардеробе густо толпились посетители — много молодежи, военных, пионеров. Она говорила о том, что речь Лагоденко была хоть и очень эмоциональна, но абсолютно ошибочна. — Как твой реферат, Дима? Идет? — спросил Сергей, как только Вадим вошел в комнату. Когда он кончил второе, пришел Саша. — Почему ж я тебя на уроке не видел? — А я на «Камчатке» сижу… — Но ведь ты меня видел? Саша кивнул. Он был возбужден сегодня не меньше Рашида. — Я звонил тебе утром, — говорит Вадим. 1938 год. Все знали, что Лагоденко и Палавин относятся друг к другу неприязненно. — Там и обсуждения будут. — Боится, что возьму ее под руку». Реферат Нины Фокиной прошел успешно, и этот успех еще более подстегнул Сергея. Единственный человек, кто шел в Третьяковскую галерею первый раз, был Рашид Нуралиев, молодой узбек, в этом году только поступивший в институт.

Когда они уже сели в троллейбус, их неожиданно догнал Сергей. А? Ха-ха… — И такой же противный, как рыбий жир? — Ну что-о ты, что ты, брат! Я бы хотел такого мужа своей двоюродной сестре.

А как приятно идти по свежему снегу — наконец-то снег! — и полной грудью дышать, дышать… 14 Новый год приближается.

К вечеру ударил морозец, на тротуарах образовалась гололедь, и идти было скользко. Он не ушел перевязываться, и мы засыпали пламя песком…» Это последняя запись до армии. Его обрадовала возможность попробовать свои силы в самостоятельной исследовательской работе, хотя будущность ученого-теоретика почти не привлекала его — он готовил себя к деятельности практической.

Прошло два часа, а Сергей не возвращался.

— Медведь с медведицей. А то ведь они ребята способные, а образования не хватает. Улица полна стальным грохотаньем, визгом гусениц, запахом выхлопных газов и нагретой брони и криками, тонущими в этом могучем громе, — криками ликованья тысяч людей, гордых за свою армию.

Нет, отец был суровый человек, требовательный до придирчивости, не умевший подлаживаться ни к кому и ни к чему.

Чего тут долго раздумывать? — Я с удовольствием, — сказал Вадим. Вот и сейчас он подсекает что-то в воздухе решительными косыми взмахами ладони. — Для твоих же гостей.

Да, ты добивался одного — облить меня грязью, запятнать мою репутацию… — Ты сам себя запятнал! И продолжаешь это делать! — Забыв о порядке, Вадим заговорил вдруг с неожиданной силой, торопливо и горячо: — Ну да, ты, конечно, уверен, что мне выгодно опорочить тебя, спихнуть тебя с дороги и самому пробраться вперед! А ты помнишь, как ты мне сказал однажды: «Ты не знаешь людей, не умеешь разбираться в людях!» Сам ты, конечно, убежден, что прекрасно знаешь людей. :

А небо над степью знойное и белое, в неразличимых облаках. Он скоро завоевал уважение профессоров своей эрудицией и способностью сдавать экзамены бойко, самостоятельно, без натужливых ученических бормотаний, что всегда нравится экзаменаторам.

Я вам десять раз объяснял: приказ директора, отделы загружены. Ее почти не было слышно в общем застольном гаме. В разговор ввязывается Сергей: — Что вы галдите? Если для вас Кречетов не понятен, это факт вашей биографии.

— Просто даже растерялся. — Ей на венике в самый раз… — проворчал из угла Салазкин. Но вот впереди заколыхались знамена, флаги, плакаты — колонна двинулась.

И как это он, в самом деле, забыл! Перед войной родители Сергея разошлись.

— Правильно! Лучше и не придумать. Студенты и так загружены… — Товарищ Пичугина, не надо нас пугать! — говорил Спартак, свирепо выкатив свои черные круглые глаза.

— Ты очень злишься на меня? — спросила она тихо, склонив голову и глядя на него снизу вверх.

— Ну еще бы! — А ты во второй сборник попадешь, подумаешь, беда! Никакой разницы нет, все это чепуха — первый, второй… Важно сделать хорошую работу. А ты не любил ее, я знаю. И вдруг она — скуластая, с темным загаром на лице — скачет на коне по солнечной пыльной дороге. — Нет, а серьезно? В чем дело? — Серьезно я буду говорить завтра. Это бывает занятно, бывает скучно, но это в высшей степени — ни уму ни сердцу… И, однако, хамить профессору Лагоденко не имел права. Ему хотелось одного — скорей оборвать это томительное ожидание, скорей остаться один на один с билетом, с профессором, со своей памятью. И всегда рассказывал что-нибудь смешное. После собрания, которое большинством голосов утверждает решение бюро, Вадим слышит, как Лена Медовская кому-то говорит напряженно высоким, дрожащим голосом: — Я не понимаю… Разве не может человек полюбить одну женщину, потом встретить другую… другую, — лепечет она беспомощно, — и разлюбить… И, вдруг зарыдав, прижимая платок к глазам, она убегает. О темах, идеях, художественном методе. Видишь, как я заботлив: твое письмо еще не дописано, не отправлено, а ты уже получаешь ответ. Да, он был пьян, и Вадим подумал, что продолжать этот разговор дальше не имеет смысла. Лагоденко утверждал, что он обязательно будет работать в каком-нибудь приморском городе, чтоб из окна директорской открывался вид на море. — Как хорошо — учиться вместе в школе, потом в институте, потом работать вместе! Он, наверное, настоящий твой друг, — сказала Лена задумчиво. У девушек, да? Я спрашиваю у вас, потому что мой брат никогда не замечает таких деталей. — Она — Елена Константиновна. В маленькой комнатке на нижнем этаже, специально отведенной для практикантов, было шумно, как всегда, тесно, все были заняты своими делами: одни что-то читали, готовясь к уроку, проверяли друг у друга конспекты, другие просто болтали между собой, а методист, грузный седоватый мужчина в очках с железной оправой, человек немногословный и добродушный, не обращая внимания на шум, суету и даже пение — несколько девушек, усевшись возле окна, пели вполголоса, — разбирал с Леной Медовской ее конспект предстоящего урока.

А сам к Гуськову побежал: «Давайте снимайте! Повисела — и хватит!» — И сняли? — Сняли, конечно.

Выйдя на улицу, Сергей коротко попрощался и побежал к троллейбусной остановке. Только не надо на своих кидаться. Сегодня же комиссию выберут. Иногда в большом зале Вадим тихо разговаривал с кем-нибудь о Палавине и вдруг замечал, что тот с другого конца зала настороженно на него оглядывается.

Сережка тоже мне проиграл и сказал, что он нарочно поддался, потому что я именинник. А теперь с другого завода прислали. :

Потом они ходили по фойе и рассматривали фотографии артистов.

— Это все из-за тебя, — шепнула она, усмехнувшись. Иди немедленно, сын, ты же опаздываешь! — Она даже слабо сердилась: — Это безобразие! Вадим говорил, что у него «куча времени», и одевался не спеша.

Это первый твой правильный шаг — потому что ты знаешь, что тебе посоветую я, и Спартак, и все остальные.

Мне кажется, такое поведение называется своекорыстным, неблагородным. В комнате Андрея было тепло и прибрано. Самое интересное сейчас начнется. Люди вылавливали друг друга из толпы, радостно окликали, пожимали руки и мгновенно исчезали, точно их сдувало ветром… — А вот и я! Вадим обернулся и увидел Лену, улыбающуюся, нарядную, в белой меховой шапочке. — Ты знаешь, где вы находитесь? — спросил Сырых. Вадим занимает свое место на правом фланге колонны. — Да? Ну… не знаю, может быть, — Сергей сделал зевающее лицо и, прикрыв ладонью глаза, сжал виски большим и безымянным пальцами, — что-то голова тяжелая. Если с кем-нибудь говорит — только о делах. — Добро. Он понимал, почему она пригласила только троих. Он встал с дивана и пересел за стол Спартака. Очевидно, он не спал. Но Вадим ясно почувствовал, что это уже не прежний Палавин — блестящий, самоуверенный, в немеркнущем ореоле удачи. Ну — давайте обедать? После обеда отдохнули полчаса и решили идти на лыжах. После выступления Балашова, которое было последним, к трибуне торопливо вышел Палавин. И было холодно, коченели ноги. Троллейбусные пассажиры тоже прильнули к стеклам, заговорили возбужденно и непонятно, наперебой: «Давно пора… Взрывают… Первый день?» Палавин бессознательно смотрел в окно.

Но дело, видите ли, такого порядка… Инженер начал долго, обстоятельно, скучным голосом и все еще глядя под стол, рассказывать о сущности идеи Солохина, говорил, что в ней «что-то» есть, но она далеко еще не разработана.

— Протри окуляры, потные же… — Дело в том, что я хочу отложить завтрашнее обсуждение. Но теперь, поднявшись, он неожиданно вышел к столу, за которым сидел Спартак, и прямо перед собой увидел групоргов и Палавина. 29 Конец апреля выдался необычно жаркий. Палавин сказал, что все было так.

— А до этого какую я проделал работу! Рылся в архивах Литературного музея, в Бахрушинском, связался с университетом — там один аспирант мне очень помог, у него диссертация о Тургеневе. :

Одни пересказывают более грамотно, другие менее грамотно, вот и все. Да, с сорок первого года началась их раздельная жизнь, у каждого своя и неизвестная другому.

— А тебя тут одна гостья ждала. Очевидно, он волновался — для чего-то переставил графин с одного края трибуны на другой, для чего-то торопливо причесал волосы.

— Ах, это венский парламент? — обрадованно сказал Вадим. Ну, приползла. В крайнем случае ну… можно похлопотать.

«Это уж, — решил он, — любая аудитория должна принять хорошо». Вадим случайно замечает лицо Спартака — у того прыгает подбородок. — Совершенно верно. Палавин усмехнулся: — Народ безмолвствует… Наклонившись к Вадиму, Оля спросила тихо: — А вы будете выступать? — Нет. А? Вы не бледнейте, это можно в календарный план внести как культмассовую работу. Он понимал, что она скрывает от других свое настроение и разговор о Лагоденко для нее сейчас будет неловким, тягостным. Проснувшись утром, Палавин увидел, что диван пуст и одеяло с подушкой аккуратно сложены на краю. Он не знает ни жизни, ни людей, о которых стал писать, у него была только схема. Или вот, слушай… — Она заговорила обычным, напористо-деловым тоном: — Берешь в аптеке шиповник, завариваешь, как чай, — исключительно помогает! А нос надо ментолом мазать. Первый цех, куда зашел Кузнецов, был инструментальный.

— Сегодня смеялись, а завтра и не вспомнят над чем. А ее реферат был как раз иллюстрацией к моей мысли — об отсутствии мысли. — Сестру ищу! Час уже ищу, бегаю по всему парку! Черт знает… — Андрей рассерженно умолк.