Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа надежность технических систем

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа надежность технических систем", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа надежность технических систем" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— На это француженки не отвечают. — Я же говорю, что буквально ничего не знаю! Буквально! Ой, девочки, расскажите мне скорее «Обрыв»! Я читала в детстве, а сейчас не успела.

Ведь все это москвичи — его земляки, к которым он вернулся сегодня после пятилетней разлуки. Пойдете в ближайшие дни, как только условимся. — Я считаю, что до сих пор, товарищи, мы работали из рук вон плохо. Через секунду сойдутся они — и оборвется хриплая русская брань или пронзительный крик мусульманина. И находились быстро и в общем правильно. Ведь Нина девица серьезная, «умнеющая», как выражается Иван Антоныч… — Да что — серьезная! Слушай, она взяла свое сообщение, какое мы все делали на семинарах советской литературы, слегка расширила его и преподносит в виде научной работы. — Пожалуйста! Раздевайся, Вадим! Очень хорошо, что зашли, — воодушевленно откликнулась Ирина Викторовна. Вадим не спешил. — Мы в институт идем. Капитан команды Бражнев, географ с последнего курса, объяснял что-то одному из игроков, держа мяч над головой. — Ах да, совершенно верно… Скорее критическая статья, не так ли? Ну, мы всегда успеем ее прочесть, обсудить, это не проблема. Подожди минутку! По-моему, это неплохо, с комодом.

Когда уже многие, жившие далеко от общежития, стали собираться домой, неожиданно пришел Лагоденко.

Ты ведь умный мужик. — Тогда таким образом: запишите мой адрес и в воскресенье, часа в два-три, загляните ко мне, я вам приготовлю книгу.

В завкоме Вадиму сообщили, что Кузнецов на партбюро, а студенты давно ушли. Мяч от его рук ушел на аут. Нас ждут внизу, — сказал Вадим почему-то извиняющимся тоном.

— А что такое? — спросил Сергей.

Я свою сестренку налажу, она в два счета сделает. Тем временем судьи осматривали площадку, где должна была происходить игра, и вымеряли специальным шестом сетку.

Я им очень благодарен, безусловно. Прошло не меньше пяти минут, пока раздался в трубке полусонный бас Сергея.

— Короче. Оно возникало расплывчато и мгновенно, как в сновидении. — Ты не своди весь разговор к этой истории с Валей. Свою кандидатуру, товарищи, я снимаю, потому что я на последнем курсе и готовлюсь к госэкзаменам. Тот стоял без шапки, в высоких черных валенках и шерстяной фуфайке и прибивал к калитке задвижку.

Он образованно встретил Вадима, а узнав о случившемся, помрачнел и долго озабоченно расспрашивал о течении болезни, предположениях врачей, больнице и тому подобном. :

Потом подошел к лампе и принялся рассматривать книгу еще пристальней, вертел ее и так и сяк, поглаживал золотой обрез, потом послюнявил палец и осторожно протер что-то на корешке.

— Случая не было поинтересоваться? — Не так все это интересно, как тебе кажется! Да! — сказала Лена с апломбом. Он не хотел меня видеть, говорил, что я должна презирать его, что он уедет, мы никогда не увидимся, всякие жалкие слова… А я считаю, что он не должен уезжать, должен закончить институт в Москве.

Да… Ведь это скучно, ты не находишь? Вадим, улыбнувшись, кивнул. Некоторое время в общежитии и в коридорах института только и слышались разговоры о лыжном походе.

Он, видно, знает, что Вадим и Сергей — друзья детства.

Я не в укор, не в укор! Просто я вспоминаю нашу жизнь. Недоброе предчувствие не покидало Вадима весь вечер. Вадим растерянно сошел за ней следом. Зато исчезли постепенно и всяческие помехи и затруднения первых дней над ними можно было теперь посмеяться , все эти ложные страхи, вспышки копеечного самолюбия, неуклюжая замкнутость и угловатость — все вошло в норму, уравнялось, утопталось, и жизнь потекла свободнее, легче и, странное дело, быстрее.

— Ну хорошо, без глупых шуток… Давай, пожалуйста, сюда.

Пепельный завиток, сквозной и золотистый от солнечного луча, падал на ее лоб и чуть колыхался, когда она переворачивала страницу. Случилось непоправимое. Ты защищал его на собрании, защищал его в НСО, а он устраивал тебе стипендию… — Он устраивал мне стипендию? — Не он, так не без его участия! — Стипендию мне дали в феврале, когда он уже пускал пузыри. Он подмигивает Лене и говорит серьезно: — А ты заметила, с каким подъемом читал сегодня Иван Антоныч? Шутка ли, даже Палавин стал записывать? — Правда? А, он писал свою повесть? — Лена смеется. Вадим пошел следом, не торопясь, рассчитывая догнать ее на первых двадцати метрах. Шумно и звонко за окном: влетают с улицы чьи-то голоса, смех, гудки машин и разнообразные водяные звуки — дзеньканье капель, плеск, журчание в желобах. И весь ее профиль светился на солнце до нежного пушка щек, до кончиков ресниц. — То одно, и это одно… — пробормотал Шамаров, нахмурившись. Развлекаться философствованием вы можете в другие часы, на других семинарах, а у меня извольте учиться. Но дело-то не в ребенке. Он не ушел перевязываться, и мы засыпали пламя песком…» Это последняя запись до армии. Улучив минуту, когда никто не мог его слышать, Вадим сказал Сергею тихо и раздраженно: — Что ты строишь из себя корреспондента агентства Рейтер? — Что-о? — изумился Сергей. Читать он начал с четвертого семестра и тоже первое время нравился Вадиму — главным образом колоссальной своей памятью и многознанием. Но это не значит, что личная жизнь целиком поглощена общественной, растворяется в ней. Но главным образом он читает рецензии на книги, это не так утомительно. Толстая общая тетрадь, она была вся исписана и распухла от этого вдвое. Наконец они вошли в широкие ворота одного из корпусов. — Человек гибнет, а ты тут философствуешь! — Пошел отвечать Сережка Палавин! — сообщил кто-то стоявший под дверью.

У стола появился лобастый, сильно веснушчатый юноша лет восемнадцати — Валя Батукин, заводской поэт, с которым Вадим уже познакомился на занятиях Андрея.

По мере того как Спартак Галустян с напряженно-суровым лицом докладывал обстоятельства дела, в зале становилось все шумнее, тревожней, шелестящей волной прокатывались удивленные возгласы и перешептывания.

— Танцевать надо! Ты посмотри, — он сделал широкий жест, — какое вокруг тебя непосредственное веселье! Займись вон хоть той девочкой, с которой Кузнецов танцевал, — видишь? Юная, свежая, глазки блестят… наверно, какая-нибудь многостаночница, дает двести процентов, — он подмигнул Вадиму. :

— Я принес вам подходящий материал для первого номера, — сказал он, вынимая из кармана конверт.

Ладно. — Да, но вы и Андрея не просили передавать! — сказала Оля, подумав. Ей теперь уже двадцать два. Помните, как в детстве, вы всегда вместе уроки готовили.

Санитары увели Веру Фаддеевну в этот подъезд, доктор Горн ушел с ними, а Вадим побежал в канцелярию оформлять документы.

Он еще держался прямо, говорил громко, еще острил и воинственно каламбурил, но это был другой человек. Сам себя он называл тугодумом, и ему казалось, что его метод и стиль слишком тяжеловесны, скучны, обыкновенны, что он никогда не сумеет в своих работах блистать легкостью языка, полемическим задором, неожиданной и остроумной мыслью, — всем тем, чем отличался Сергей. Просто он чувствует себя неловко, как говорится, пришибленно, потому и держится как-то особняком, мало разговаривает — это очень необычно для него и производит впечатление какой-то большой перемены. Ты, товарищ милый, критику неправильно воспринимаешь. Москва расширялась все дальше на запад, и там, на западе, вырастала новая Москва: с кварталами многоэтажных домов, огромными магазинами, скверами, площадями, отдаленная от центра благодаря метро и троллейбусу какими-нибудь десятью минутами езды. Чем это вы увлеклись? А, зодчие прошлого века! — Где-то я видел это здание, — сказал Вадим. — Зачем моя? Это вот его работа, художника, — сказал Гуськов улыбаясь и кивнул на Вадима. Лагоденко до сих пор ему не сдал? — Нет. — Хорошо кидаешь… — не глядя, отвечает Рашид. Андрей не боялся работы, не боялся попасть впросак — свой материал он знал хорошо.

На подоконнике две легкие, трехкилограммовые гантельки и рядом пузатая, с длинным горлышком бутылка коньяка. Отталкивался он одной ногой.

Было уже поздно, и Вадим предложил закончить занятие. Я готовился и сам буду выступать. — И этого никто не знает. Химики, как видно, не волнуются.

В этом вы должны уметь разобраться и вынести свое самостоятельное суждение. Молчали оглушительные репродукторы, без конца повторявшие песню про фонарики: «Гори, гори, гори-и-и…» Отсюда нельзя было различить той маленькой темной аллеи, куда они заехали отдохнуть. :

Уже рассвело, над сиреневыми крышами домов всплыло неясное, тяжелое солнце и плеснуло желтыми латунными брызгами по окнам, фонарным столбам, автомобилям.

Теплый ветер путается в занавесках, то комкает их и сбивает на сторону, то надувает прозрачным, трепещущим пузырем. Все, о чем говорилось на заседании бюро в первые четверть часа, Вадим слышал плохо, почти вовсе не слышал.

— У меня мама заболела. Лучше других работали группы Андрея и Рашида, хотя обе они состояли в большинстве из девушек. — Вот как! А я не знал… Но работа в общем идет успешно? Затруднений нет? — Нет, пожалуй… особых нет… — Ну, прекрасно! А все-таки я мог бы вам помочь, скажите по совести?.

Только я не знаю, что это — вермут. Вылитый Петр Андреевич! Вадиму приятно это слышать — ему хочется быть похожим на отца. Потом мы вышли на ту сторону. — Мне остался один экзамен. — Почему? — спросил он, улыбнувшись. — Я, кстати, хочу дать этот мотив в повести, — сказал Палавин. Ведь у вас тоже будут дети. Все это длилось самое большее две минуты. Но ему пока не хочется говорить о себе. Прямо перед ними за длинным столом сидел внушительно-строгий Федя Каплин, гладко выбритый, толстощекий, с кругло-покатыми плечами, — что-то непрерывно писал, не поднимая головы. Он откинулся на спинку стула и даже улыбнулся. Ребята, сегодня в три часа собрание, помните? — Ну как же! — На группе у вас объявили? — Вчера после лекций. Рассказ так и назывался: «Задание». Пчел заведем. Впрочем, с занятиями у него была своя система, действовавшая безотказно. И рад за себя — потому что не ошибся в ней. И комсомольцы такую деятельность развили, — а ты мне ни слова и не сказала. Вадим коротко повторил ему рассказ Вали Грузиновой. Он задержал свой взгляд в ее глазах — ясно-карих и как-то серьезно поддразнивающих — немного дольше, чем этого требовала шутка.

С первых же секунд начинается небывало стремительная игра. Ему хотелось обнять ее. Так… — она устало усмехнулась, — житейская история. Потому что никаких беззаконных, злодейских дел ты не совершил.