Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая работа на тему изменение условия трудового договора

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая работа на тему изменение условия трудового договора", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая работа на тему изменение условия трудового договора" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

М-да… — Сергей вздохнул, серьезно и с сожалением поджал губы. Что? Да, да, он знает, что говорили и писали другие, а вот самому раскинуть мозгами… Аппарат звукозаписи.

Жизнь Вадима неслась по-весеннему бурно, не умещаясь в отведенных ей берегах — семнадцати часах в сутки. — А вы расскажите поподробней. Эта весна была необыкновенной. Воскресный обход… Нашел вот на Арбате интересную штучку: о французском балете семнадцатого века. Здесь словно вся Россия, великая история родины: вот васнецовские богатыри, дымное утро стрелецкой казни, вот снежная Шипка, и немая тоска Владимирки, и понурые клячи у последнего кабака, и гордое, белое во мраке каземата лицо умирающего. — Мы работаем, мать, работаем! Принеси-ка нам чаю. — Это… это так надо! Нельзя обижать женщина, надо любить! Мы — коммунисты, да? Мы — новый человек, новый, да? А старый… — он гневно взмахивает темным юношеским кулачком, — старый — вон, вон. Вадим часто видел Москву во сне, просыпался среди ночи — и не узнавал своей низенькой тесной комнаты на окраине Ташкента: в окно глядело незнакомое черное небо с очень крупными, выпученными звездами, сонно кричал ишак, пели лягушки в арыке. Держи, держи, упадут! — Скользят, переносица мокрая… — пробормотал Андрей, поправляя очки.

Бородатые старички с кроткими нестеровскими ликами не успевали подавать и принимать пальто. Сбоку кипа исписанных листов бумаги, с головками и завитушками на полях.

Трамвай вдруг останавливался на полпути, потому что на рельсы улегся ишак и ни погонщик, ни милиционер не в силах его поднять… Все это было ново и в другое время показалось бы интересным и забавным, но Вадим ничего не замечал как следует и ничему не удивлялся.

— Ну, правильно! А я-то не мог вспомнить! Правильно, эти лестницы, фонтан… — Вы были в Вене? — удивился Козельский. Верно же? — Факт! — подтвердил Лагоденко, наливая по второй.

— Ты понимаешь? А у Сережи дед умер от туберкулеза.

Чего ты хмуришься? Вы с ним в ссоре, что ли? Не из-за этой ли… — Да нет! — Конечно, — кивнул Спартак. Когда-то он жил здесь, на Берсеневской набережной, а учился на Софийской, прямо напротив Кремля.

Чем трудней, тем интересней, — сказал Лагоденко. — Мне тоже, — сказал Вадим. И, должно быть, это же нетерпение испытывали Лагоденко, Ремешков и Саша Левчук, который, бодро прихрамывая, шагал впереди всех и не желал отставать, и другие его друзья, что шли в многолюдной колонне по утренним отдыхающим улицам, шли на работу как на праздник, на воскресную экскурсию за город, — и ощущение веселой, дружной массы людей, связанных единым для всех и потому естественным, простым желанием труда, это ощущение было радостным и наполняло силой.

И кажется, уже не о чем говорить. Темно-русые волосы, примятые над лбом шапкой, торчат с боков жесткими густыми вихрами — какой шутовской вид! Надо как-то пригладить их, смочить… Когда он намыливал щеки, пришел Сергей. Изумительно! Что там театры! Я убежден, голубчик, что хоккей и футбол — это балет двадцатого века.

Удобные кресла были обиты мягкой кожей шоколадного цвета и узорчатым плюшем. :

— А почему? — Говорит, разонравились друг другу. Я уж думала, невкусно… Покончив с едой и закурив, Вадим наконец спросил: — Что ж она тут рассказывала? — Да много чего рассказала, много… — ответила Вера Фаддеевна, покачав головой.

Палавин раздумывал мгновение — и вдруг решительно сел в кресло. Но важно, что этот вопрос подняли.

— Ну что ж, помощником капитана — хорошее дело, интересное… — Кому ты рассказываешь? — проворчал Лагоденко сердито. Появился Лесик с аккордеоном, кто-то сел за рояль, и танцы начались.

А тебя просто не узнать… — Ну хорошо, после… Так ты приехала? Ну, рассказывай, рассказывай, Раечка! Интересно было? Рая рассказывала долго, но без увлечения, чувствуя, что пришла некстати и удерживают ее только из вежливости.

— Нет, Ниночка, я никак не могу. Он выходит на мост, перекинутый через канал — знаменитую московскую Канаву. Голос ее звучал свежо и звонко.

— Все равно не выйдет, так и знайте! Я этот экзамен пересдам.

— Вовсе нет! Просто я не могла от смеха бежать. — В «Известиях», вы говорите… от тридцатого? — Ммм… — Козельский кивнул с полным ртом дыма и снова выпустил кольцо. — Ах, вот что! На заводе-то я бывала. — А ведь я знаю, ты сильней меня, — говорит Сизов, взволнованно и часто дыша. — Я был на своем заводе. Ты всех людей меришь на свой аршин, в каждом человеке ты видишь только то, что есть в тебе самом, — своекорыстие, жадность, стремление всеми путями, любыми средствами благоустроить свою судьбу. Работала она помногу, как и прежде, уходила рано утром, приходила поздно. Черный, как туча, сразу видно — засыпается. Надо было, мол, членам бюро сперва ознакомиться. Она устраивала на лекциях игры в шарады, литературные викторины, обсуждения институтских событий, последних советских книг и кинокартин. Мяч летит… Летит почти по прямой, на волосок от сетки — и попадает в точно подставленные ладони Бражнева. И не провожай меня. Это серьезная, кропотливая работа. — Я не люблю только, когда меня гладят против шерсти. Он был возбужден сегодня не меньше Рашида. — Ну как, поправляемся? — спросила Люся, глядя на его замотанную шарфом шею и сонное лицо. — Да кто защищал оригинальность Блока, доказывал, что это гений самобытный, русский? Да когда в пятнадцатом году приезжал в Петроград этот французик… ну как его? Ты помнишь? Одним словом, как я его обрезал публично, когда он посмел сказать о Блоке… Ну, ты помнишь? — Нет, — говорит Сизов. Это поза, маскировка, а на самом деле Лагоденко нисколько не раскаивается в своем поступке.

На мосту было ветрено, как всегда. Сразу же, не откладывая на вечер… Но ведь у Лены «вокал» по средам и понедельникам, а сегодня — вторник? Когда Вадим и Сергей, миновав сквер, вышли к бульвару, их кто-то сзади окликнул.

Вадиму надо отогреться, видишь — человек замерз. Его фамилия была Смердов — маленький, измазанный маслом, с серым, морщинистым лицом гнома. Вадим подумал, усмехнувшись, что его молчание Лагоденко сейчас же расценит как предательство.

Я познакомилась с Валентиной… — Но вдруг оборвала и, сказав быстро: — Одним словом, непременно звони ей! — отошла в сторону. — Так поздно! Я побегу… — Нет, стоп, — и он взял ее другую руку. :

Ты великодушна. В комитете был еще смуглый паренек с черными, строгими глазами — на руке у него, прямо на манжете гимнастерки, были надеты большие «зимовские» часы, а из нагрудного карманчика торчал хоботок штангенциркуля.

— Хотя да, время-то позднее. Они уже вышли на берег и бегали там, чтобы обсохнуть. Голос его зазвучал громко и раздраженно, оттого что ему хотелось спать и одновременно хотелось доказать матери свою правоту.

— Они его за профессора примут! — засмеялась Марина Гравец.

— Я знаю. Кто-то из девушек запел песню, ее басом подхватил Лагоденко. Она ушла и была уже далеко, наверно, ехала в троллейбусе. Оля останавливалась все чаще. — Ну как, Валентин, будем это печатать? — спросил Балашов. Вадим не сказал о Некрасове и десятой доли того, что знал. Необъятность жизни, которую он, мальчишка, вдруг открыл для себя в один день, потрясла его тогда почти до головокружения. Вадим встал в очередь, но, простояв несколько минут, отошел. Вдруг хмурился и воинственно поднимал плечи, хотел что-то сказать, но сдерживал себя, молчал, горбился. — Погожу пока… Придвинувшись к Сергею, Вадим сказал вполголоса: — Петр прав — не только мы виноваты. — Андрей допил компот и вытер губы бумажной салфеткой. Ло-о… — Лошади! — вдруг догадывался студент. Во всей этой фразе ему были понятны только три слова — «звук треснувшего горшка». Главное сейчас — реферат! Войдя в комнату, Ирина Викторовна спросила: — Ты работаешь? Думаешь? — Да, — сказал он. Действительно, куда бы сходить? — Он остановился, раздумывая вслух нарочито громким и ленивым голосом: — В библиотеку, «Крокодил» почитать?. — Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Вадим.

— Здесь в общих чертах. Идя к Вале, Вадим раздумывал: зачем он мог ей так срочно понадобиться? Сегодня должен состояться курсовой вечер, на котором Палавин будет читать свою повесть.

Они припомнили, что Лагоденко имел взыскание еще на первом курсе, когда он подрался с кем-то во дворе института. — Ну, в общем, ладно, понятно! Чего долго говорить… — Ты прав, прав… — пробормотал Палавин, кивая. Они вошли, разбудив дремавшего кондуктора, и в троллейбусе не сказали друг другу ни слова.

В газетах хвалят. Формализм, ненаучный подход. Вот и сейчас Сергей что то оживленно рассказывал, шумно прихлебывая суп, а он уже не слышал его, потому что думал о Лене… К столику подошел Андрей Сырых — громоздкий, плечистый юноша в очках, с застенчивым лицом. :

Он готовился сегодня к серьезному разговору. — Ну, потягаемся, Дима! — сказал Лагоденко, грозно подмигивая. В зале все места были заняты, студенты стояли тесной толпой у входа и в конце зала, за рядами стульев.

— Да, да! Необходимо! Проучить всем коллективом, чтобы он почувствовал! — с неожиданным пылом заговорила Люся. — Так надо, чтобы он получился похож.

И посторонним находиться здесь тоже нельзя. Ему нравилась эта работа. — Простите, какая комсомольская организация? — Комсомольская организация нашего завода.

— Возможно. Прямо привязался, какой-то дурак… Вот без всяких философий я бы уже цели достигла! — Лена засмеялась, очень довольная. Он понимал, почему она пригласила только троих. Секретарша сказала, что директор в министерстве и сегодня уже не придет. У них стал один штамп, и вот они возятся целый день, а мы стоим. — Да, да! Как же, как же! — подхватил Козельский, засмеявшись. Правда. В свободной руке он держал пакет с мандаринами. На той неделе представлю. Тренер Василий Адамович, старый волейболист — поджарый, сутуловатый, с расхлябанно подвижным и ловким телом, давал игрокам последние советы и назидания. А тебе другое нужно. Так было очень долго. Она сама подошла к нему объясняться, сказала, что в последний момент ее не пустила мама, потому что Лена только-только оправилась после гриппа, и как она маму ни упрашивала — все было бесполезно. Стоп! Вадим расстегнул пиджак — ему стало вдруг душно, он вынул из кармана носовой платок и отер им взмокшие виски.

На всех пяти станках развевались маленькие красные флажки. И вообще вся эта история нужна главным образом нашему секретарю Галустянчику, чтоб его похлопали по плечу в райкоме, напечатали где-нибудь… А у студентов своих дел по горло.