Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая по теме опека попечительство и патронаж

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая по теме опека попечительство и патронаж", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая по теме опека попечительство и патронаж" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Из аудитории выбежала Люся Воронкова, радостно размахивая зачеткой. Несколько разрозненных томов старого Брокгауза лежали в коридоре, в стенном шкафу.

Да это же чехол, куда набивается перо! На-пер-ник — неужели он не понимает? Ах, он такой же, не от мира сего, как Андрей! Да, еще сегодня утром этого нельзя было сказать о нем, а сейчас он, кажется, и вправду не от мира сего. А как-то она сказала: «Вадим, а ты хвастун. Вадим молча слушал, идя рядом с ней и держа ее под руку. Тут и формализм, и эстетство, и низкопоклонство… — Низкопоклепство! — торопливо, зло усмехается Козельский. Ему было весело и легко, как никогда. Вдруг успокоившись собственным каламбуром, он взял вилку и принялся есть. Но как его встретят ребята? Ведь многих он знал прежде, работал в одном цехе, ходил в такой же, как и у них, темной от масла, прожженной точильными искрами спецовке. А вообще-то… вообще, конечно, хотелось быть впереди, во всем… хотелось выдвинуться… Мне сейчас очень тяжело, Вадим… — Еще тяжелей будет, — сказал Вадим тихо и уверенно. Давай-ка подумаем… — Он зажмурил вдруг глаза и заговорил медленно, сосредоточенно, как бы оценивая в мыслях каждое слово. — А идеологию, Боря, не только впитывают. — Это реферат Нины Фокиной о повестях Пановой. Некоторое время в общежитии и в коридорах института только и слышались разговоры о лыжном походе.

Так что ты, это самое… — бормочет он невнятно, — скажи ей, чтоб не дурила… Вадим кивает. Спартак вспомнил, как Пичугина упрекнула его сегодня в том, что он запустил логику.

— Лена, — сказал Вадим, — а почему ты пошла в педвуз, а не в консерваторию? — Ты, Вадим, не понимаешь! А как я могла пойти в консерваторию, когда у меня еще не было вокальных данных? Это ведь не сразу выясняется.

— Я отказываюсь вам отвечать. Тебе стыдно признаться в своей вине». Вдруг помрачнев, Вадим медленно спускался по лестнице, и ему уже ничего не хотелось: ни идти в кино с Леной, ни сидеть на бюро, которого он ждал сегодня с таким нетерпением… Заседание бюро происходило в помещении факультетского комитета комсомола, на втором этаже.

— Не важно, она там свой человек. Самые интересные люди могут надоесть, если их видишь каждый день».

Или говорить о чем-то другом…» Оля входит с охапкой одеял и простынь. Совсем вылетело из головы… — Да, многое позабылось… А я помню, когда ты делал этот портрет — в восьмом классе, для новогодней газеты. Сизов направлялся в Москву для поступления в только что созданный Институт красной профессуры.

Девушки из драмкружка рассказывают о работе с Палавиным во время подготовки «капустника». Пойми ты… пойми, что никакие обстоятельства, никакие женщины не мешали тебе уехать, ты мешал себе сам.

Нина Фокина показалась Вадиму суховатой. Неверно! Никто ничего худого не скажет о Кречетове, о нашем лингвисте, о других профессорах, а о Козельском говорим! Да, убого, по мертвой схеме читает он лекции.

— Это действительно хуже. — Значит, ты мне советуешь? — Не только что советую, а приказываю, твоей же пользы ради. На две недели… Вера Фаддеевна чуть заметно кивала и улыбалась одними губами. :

«Любовь — это когда хочется того, чего нет, но что обязательно будет». — Фантазерка ты, — сказал он, кашлянув в ладонь.

Ему аплодировали, декан факультета Мирон Михайлович торжественно объявил Лагоденко чемпионом вечера, и девушки уже побежали в буфет за призом — бутылкой пива. Я повесть пишу. Чем оно отличается тогда от наших бесконечных семинаров и коллоквиумов? Ничем! Ты не согласен? — Н-да… конечно, — ответил Вадим.

Андрей и Мак не спрашивали его ни о чем, видя, что он не хочет говорить. — Кстати… Если б мы пошли в кино, у меня бы на обед не хватило.

— На собрании НСО я отвел кандидатуру Палавина.

Она распекала его по-английски, и очень сердито, а Сергей оправдывался тоже по-английски, улыбаясь и щеголяя своим произношением. Из крутого, электрически-желтого зева подземной станции выплескивалась через короткие промежутки лава пассажиров.

Вадим всегда испытывал перед экзаменами чувство воинственного, почти азартного возбуждения.

Начнет плакать, кричать, что он не считается с ней ни вот на столько. В ее представлении Сергей тоже беспомощный младенец, брошенный, как ты говоришь, на произвол судьбы. Значит, у нее все-таки был эксудативный плеврит. — Я о тебе рассказывала, и ты приглашен заочно. В одной руке, под мышкой, он держал толстую пачку книг, а в другой пустую «авоську». Сергей махнул рукой. Его же все любят… А это, кстати, скверно, когда человека все любят. Но в конце ноября он неожиданно заболел, простудившись на катке. Дом новый, шестиэтажный, и квартира у нас лучше прежней, но мне очень жалко расставаться со школой и ребятами. Они помогали нам, придавали сил. В комнате стало тихо на минуту. У Вадима медленно накипало раздражение. В ближайшей стенгазете должна быть статья о сегодняшнем бюро, о перспективах. Помнится, Сизов даже немного пожалел, что встреча так мимолетна и он должен не задерживаясь ехать в Москву. Давайте сначала! Вновь гремел рояль, нестройно начиналось пение. — А я скажу о том, как вы вообще ведете клубную работу! — сказал Сергей ей вдогонку и добавил вполголоса: — Каждая пигалица будет тут… — Вдруг он обернулся и крикнул: — Валентина, постой! — Ну что? — Когда вы собираетесь? — На той неделе, наверно. Дальше? — Что ты больше всех пропустил лекций своего любимого профессора. Зачем, в конце концов, надо ему одолжаться у Козельского? С таким же успехом достал бы книгу в библиотеке… Голоса Козельского и Сергея все еще гудели в коридоре. И вот окончился второй курс. — Я из этого хилого создания штангиста сделаю. Теперь можно было осмотреться. Тот пасует Вадиму, и Вадим накидывает мяч точно над сеткой.

Отец приставал к какой нибудь песчаной косе, и все трое долго купались и загорали, разыскивали в жарком песке красивые раковины и «чертовы пальцы», и, если никого не было вокруг, отец показывал на песке разные смешные фокусы, становился на руки и даже мог на руках войти в воду.

Всегда летальный… навсегда…» Ему стало вдруг душно, он судорожно вздохнул, но сейчас же стиснул зубы. — Лена, говоришь, занята? — спросил Андрей. — Почему это? Вчера ведь так прыгала — ах! ах! — Кто ее разберет… — Наверное, знаешь почему? — Андрей шумно задышал, раздувая огонь.

Было очень тихо. Этот знакомый шум — лязганье, рев моторов, гудение потрясенной улицы — напоминает ему сорок четвертый год, ночные осенние марши по венгерским автострадам, путь на Дебрецен и Комарно… Но там, за окном, — мирные танки. :

— Скажи, для кого нужна вся эта кутерьма с заводом? — Как для кого? Для нас, для них.

Козельский спрашивал придирчиво, требовал буквальных формулировок и не любил самостоятельных мнений, споров, вопросов — вообще не любил шума.

Собрание кончилось. Лагоденко прошептал Вадиму на ухо: — Хороший реферат, честно говорю.

— Это взято из жизни? — спросил Вадим. Ирина Викторовна встречает Вадима как сына — целует, разглядывает ревнивым и пронзительным взглядом, умиленно восклицает: — Господи, да ты совсем мужчина! Боже, какие плечи, голос!. Обернувшись на бегу, он вдруг кричит весело: — Вадим Петрович, а машина-то времени — наша! — и размахивает над головой флагом. — В чем дело? — спросила она строго. Большая красавица! А умная — вай, вай! Умнее меня на три головы… Вместе со студентами пошел в Третьяковку и Иван Антонович Кречетов. Он играл в команде первым нападающим — «четвертым номером». Единственный человек, кто шел в Третьяковскую галерею первый раз, был Рашид Нуралиев, молодой узбек, в этом году только поступивший в институт. Хочешь? — Да нет, подожди… — Лена махнула рукой и, сосредоточенно закусив губы, остановилась. — Ну, хорошо? Глядя не на брошку, а на ее светлое и радостное лицо, Вадим сказал убежденно: — Хорошо, очень хорошо, но первое действие погибло. Я же все-таки… мы не считаем его таким уж безнадежным, верно ведь? Нет, ясное дело… — Вот что, — с внезапной решимостью сказал Спартак. Ты со своими ребятишками, а я, глядишь, с твоими. Он надеялся еще, что дело немного поправится веселыми рассказами о выступлениях Маяковского.

Марина сказала ему, что кто-то заметил, как Лена сразу после концерта оделась и вышла на улицу. Дня через два должна приехать домой.

Побежала в киоск мыло покупать; я так собирался, что мыло забыл взять. Ты всегда умел держаться на грани. Наконец Флобер был продан. Эксудативный чаще оканчивался выздоровлением, а гнойный — «летальным концом», то есть смертью.

— Неважно, сын… — сказала Вера Фаддеевна и закрыла глаза. — Сказать трудно… На разную идут работу. Я сейчас… — И он так же стремительно, как и появился, исчез в толпе. — Голубую, конечно! С воротником закопаешься, эти запонки… А где же билет?» В десятый раз он пугался, что потерял билет, и шарил по всем карманам. :

Понимаете? Значит, уже древнее слово «сочастье» имело общественный смысл. К своей матери — Ирине Викторовне. А это восковое дерево, над которым мой брат издевается.

Он был взволнован — но вовсе не тем, что грозило опоздание в театр и надо бы, наверное, уже ехать в метро, а Лена все еще наряжалась… Нет, он и думать забыл о часах. — Парадокс! Всех лечу, а сам болен неизлечимо.

— То есть в какой-то мере — конечно… Но Борис Матвеевич милейший человек, он готов хоть весь институт в общество записать.

Вадим ни разу еще не был в пятом классе — он занимался с шестым и восьмым. Я думаю, Вадим вытянет, он всегда на семинарах отличался, и Крылов его любит. Я еще на работе. Несравнимо легче, чем в первые дни и месяцы. — Только не в стиле Лагоденко, — добавил Левчук. И вообще никто, кроме тебя, мне этого не говорил. Губы ее задрожали, она закусила их и, вскинув голову, быстро пошла по коридору. Он мрачен, с трудом выговаривает слова. Там делов-то: одна матрица… — Строгалей живыми съест, а наладит, — сказал третий убежденно. Рашид бледен, его круглое лицо потно блестит, но он вспотел не от игры, а от невыносимого чувства стыда. Ясно, что «ничего». Вадим и Сергей прошли к окну и сели рядом с Петром Лагоденко, тоже третьекурсником — приземистым смуглым крепышом сурового вида, одетым во флотский клеш и фланельку. Неверно! Никто ничего худого не скажет о Кречетове, о нашем лингвисте, о других профессорах, а о Козельском говорим! Да, убого, по мертвой схеме читает он лекции. Спартаку?. Он и раньше знал завод, у него много приятелей среди рабочих. В комнате горела, поблескивая бронзой, настольная лампа. Палавин растерянно огляделся. Вадим сел с ней рядом и раскрыл книгу. Поработаю года три, а потом поеду в Ленинград, в Лесной институт, или в Москву, в Лесотехнический.

Сергей намекающе мигнул Вадиму и обнял его за плечи. И дружбу заново завоевывать, и уважение, и место в первых рядах, к которому ты так привык. — Сережа? — переспросил Саша, неуверенно подняв на Вадима глаза.