Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая по предмету организация производства

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая по предмету организация производства", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая по предмету организация производства" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Затем он простился и вышел из комнаты. Если можно, сегодня. Мне не везет. И стрептоцид возьми — завтра другим человеком станешь. — Что у вас во втором? — спросил Козельский.

Вадиму вспомнился жаркий июньский день — экзамен по алгебре в девятом классе, — когда Сережка пришел в школу бледный, с красными глазами и говорил всем, что пережарился на солнце и заболел. Я еще целый месяц учил. Потом он идет через площадь у Боровицких ворот к библиотеке Ленина. Слушая Фокину, Палавин отчужденно, без улыбки смотрел в зал. — Самоуспокоился и сидит себе, рисует картинки. Выступление гостей — студентов других вузов. Ну, прощай. Так же, как они, боялся опоздать, и курил на бегу, и спешил скорее проскочить через визгливые турникеты проходной. Статья написана в другом плане, по-своему, много в ней оригинальных мыслей. — Да у меня не выйдет. — Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго. Но я рассуждал: если идти добровольно на фронт, рисковать жизнью, значит, надо твердо верить в идею, за которую идешь умирать. — Хорошо пахнет, — сказал Вадим осторожно. Чему ты учишь студентов? Умению приспосабливаться? Умению жить во имя собственного благополучия? Я вспоминаю сейчас всю нашу совместную жизнь: гимназию, Питер, университет, наше исключение — помнишь Остапенко, Рихтера? — и твое помилование, и то, как мы расстались… — Мирон! — Козельский, покраснев, прижимает левую руку к сердцу.

На ней было то же синее платьице, что и в новогодний вечер. — Не понравился, и все! И баста! Вот так она всегда… — Да, я так всегда.

И, между прочим, я тебе скажу, слушай… — Спартак вздохнул и, вдруг неловко обняв Вадима, пробормотал: — Вадик… ты не огорчайся раньше времени.

Неверно! Никто ничего худого не скажет о Кречетове, о нашем лингвисте, о других профессорах, а о Козельском говорим! Да, убого, по мертвой схеме читает он лекции.

Дальше все случилось, как бывает в романах.

Да, ведь верно! Он же читал в газетах о новых станциях, открытых еще в войну, и о новом переходе в центре. — Конечно… — Ну, пусть будет по-вашему! — сказал Вадим и рассмеялся облегченно, весело. В полуночном Венском лесу и в диких горах Хингана ему вспоминалось: Замоскворечье, Якиманка, гранитные набережные, старые липы Нескучного сада… И вот все вернулось к нему.

Раньше Лена кокетничала с Сергеем на глазах у него и чтобы подразнить его, Вадима, но теперь ведь Вадим ушел.

— А кто-нибудь из наших сдал? Не видел, Липатыч? Никто не ушел? — Откуда знать? Они не докладают… Этот, с зубом, вроде сдал. Ну, а какая могла быть у него другая причина? Ну? Лагоденко разглядывал свою ладонь — вертел ее перед глазами, раздвинув пальцы, собирал горсткой, потом сжал руку в кулак и тяжело оперся им о стол.

— Идите скорей, Вадим, а то вы опоздаете на метро. Те сидели в центре стола, недоуменно и растерянно глядя по сторонам. Я знаю, и я нарочно пришел к тебе с таким опозданием, — говорит он усмехаясь. — Поговорим, Дима. :

А вот Белов, кстати… — Крылов повернул к Вадиму строгое, неулыбающееся лицо, но Вадиму показалось, что светлые глаза профессора, глубоко спрятанные под скатом выпуклого, тяжелого лба, чуть заметно и ободряюще сощурились, — Белов интересно сегодня говорил.

Кто-то завел патефон, но пластинки крутились впустую — желающих танцевать пока не было… Вадим во всяком случае не испытывал ни малейшего желания танцевать… Ему не терпелось знать, дома ли Медовский.

Глаза застилало потом, щипало. И чем строже вы будете к себе и друг к другу теперь, учась в институте, тем полнее и прекраснее будет ваша трудовая жизнь в будущем.

Когда боксеры после трехраундового боя пожимали друг другу руки, противник Лагоденко, долговязый белобрысый эстонец, студент МГУ, трогательно поцеловал Лагоденко в губы.

Стимула нет. Нет, вовсе не трогала. Вадим заранее радостно предвкушал, как он будет водить Рашида по лабиринту залов, знакомых ему, как его собственный дом, рассказывать о художниках, наблюдать за восхищением Рашида.

Несколько человек поднялись и ушли, но остальные пожелали послушать еще одного автора.

Говорят, она с мужем разводится. Мало вероятно, но… может быть, Вадим, что у Веры Фаддеевны рак легкого. Они идут в шумной, густой толпе, но не видят никого вокруг. «Врет про главу, — подумал он, — просто на лыжах ходит хуже, чем я, и не хочет перед Леной позориться». — Ведь будет некрасиво, если я полчаса покопаю и уйду, правда, Вадим? Мне будет очень неприятно. Разве ты не знаешь? — Сын, я знаю ее двадцать лет. Спартак вспомнил, как Пичугина упрекнула его сегодня в том, что он запустил логику. Говорит, надо с кем-то посоветоваться… — Андрей умолкает, искоса взглянув на Вадима. Где-то он видел эту колоннаду, конные статуи, эти извилистые пологие дорожки, огибающие фонтан… Что это? Внизу не было никакой подписи, стоял только номер страницы. Он тронул Лену за руку и спросил с внезапным радостным облегчением: — Ну что ты дуешься, старуха? — Говори со мной по-человечески, — сказала Лена, подняв на него спокойные, янтарно засветившиеся глаза, и зажмурилась от солнца. И, отвечая, Вадим смотрел на его сухую жилистую шею, красноватую сверху и с белой гусиной кожей внизу, над яремной впадинкой. Тогда же он вступил в комсомол. — Просите, — говорит Сизов, вставая. И поздно мы с вами середку эту разглядели. — Я пишу реферат вовсе не для того, Борис Матвеевич. И относится он к нашему обществу так же, как к новой литературе, — иронизирует в душе. Длинный свисток судьи. Исход этой схватки лидеров должен был определить победителя межвузовских волейбольных соревнований. Они рассказывают о том, что давно знают из писем. Его назначили редактором курсовой газеты вместо Мака Вилькина, который вошел в редколлегию факультетской. А теперь кончает медицинский. Завод уже был далеко позади, но все еще слышалось его неспешное глухое гудение, а в черном небе над заводом колыхалось серое, казавшееся бесформенным в темноте, облако дыма. Теперь он рядовой, затерян в гуще третьего курса, и в руках у него какой-то цветок. «Почему он кружится? — думал Вадим, напряженно вглядываясь в светящуюся точку. Только ходить мешает… А ведь тоже молодежные бригады есть, а? Конечно. Вадим вышел в сад. В дверь просунулась вдруг кудрявая голова Спартака. Исчез куда-то и Сергей, и Вадим один вышел на лестницу курить.

Минутное затмение прошло. Перед самым отходом поезда Андрей спохватился, что не сказал Вадиму главного. — Ну ладно, мы идем смотреть ледоход.

— Тогда другое дело. Аспирант откашлялся и заговорил деликатным, мягко текущим говорком: — Для меня, товарищи, это несколько неожиданно. Но самым неприятным было ощущение того, что сейчас он вел себя с Козельским неудачно, глупо-задиристо и несолидно. — Товарищ Ференчук, я снова к вам, — произнесла Муся сухим, диспетчерским тоном.

— Спасибо, Сережа. Я чувствовал, что это решение во многом определит мою жизнь. :

— Да, с детства, — сказал Вадим, чтобы сказать что-нибудь.

— Мы-то с тобой… — Всякое бывает воспитание, — жестко перебил Вадим. — Она передо мной сидела. Потом бросил со звоном вилку. Лены нигде не было.

Потом заборы окончились, и с правой стороны открылось далекое поле с одинокими буграми, похожими на покрытые снегом стога сена, и черным гребешком леса на горизонте.

— Родственница ваша? — Нет, знакомая просто… Учится в медицинском. Мак как-то беспомощно, виновато посмотрел своими близорукими глазами на Вадима, сжал ему руку изо всех сил и быстро пошел к вешалке. — Такие истины, Андрюша, ты-можешь приберечь до экзаменов. Хочешь поссориться? — Нет, — сказал Вадим, качнув головой. — Да-а, старинная картина! — с уважением сказал Рашид, прицокнув языком. Рая спросила Вадима, почему он один, без Лены. Касаясь плечом Вадима, Лена разглядывает в бинокль ложи. — Пустите меня. — Кто это? — Это я, — сказал Андрей. Это самое главное в жизни. — Слушайте, а почему у вас такой кислый вид? Бледность, мешки под глазами? — не унимался букинист. Инженер несколько смутился. — А теперь будем играть контровую и выиграем! К третьей, решающей игре Василий Адамович замышляет какую-то замену. Это будет уже пятый. Раздается звонок, и в аудиторию входит Кречетов с группой студентов, продолжая с ними начатый еще в коридоре разговор. А куда ехать?. — Вот мы и встретились, Кекс… Кстати, я уже забыл, почему тебя так прозвали? — И я не помню. Иван Антонович остановился на углу и стал прощаться. А в институте… Да, с практикой они уже разделались, теперь снова идут лекции в институте.

В аудитории жидкий электрический свет, его потушат после второго перерыва, когда посветлеет. Это был первый за весь месяц день, когда Вадим заснул с чувством странного спокойствия: у него вдруг появилась уверенность, что операция пройдет хорошо и мать выздоровеет.

Он по-прежнему весел, здоров, свободен. — Я сам только сегодня узнал. — Раши-и!! Химики все время ведут счет. И я решил, что настоящее счастье будет тогда, когда я приеду в Москву и поступлю учиться в московский институт.

— Здравствуй, Вадим. — Андрей усмехнулся. О, Ринуччини — это был знаменитый итальянский поэт, создатель речитатива, вернее возродивший античный греческий речитатив… Оттавио Ринуччини! — Вы интересуетесь балетом? — спросил Вадим с некоторой даже почтительностью. :

Потом — «Женитьба»… Разве «Женитьба» — это Гоголя? Ему казалось, что память его распадается на куски, как огромное облако, разрываемое ветром… Ничего не осталось.

Большая толпа студентов и гостей стояла возле стенной газеты, рассматривая новогодние шаржи. Занятия в училище шли ускоренным темпом — двухгодичная подготовка проходилась за шесть месяцев. Я не предполагал, что дело получит такую огласку, мне придется выступать на бюро и все прочее… Мне хотелось только увидеть Сергея и сказать ему несколько слов.

Сейчас? — Сейчас. Он уже взял портфель, направился к двери, как вдруг остановился и досадливо тряхнул рукой. — Да… Бороться я не умел. Групорг Пичугина между тем распространялась о том, что «практически невозможно доказать, что поведение Палавина с этой женщиной аморально.

Потом он перевел взгляд на Спартака и медленно покачал головой. Их было немного, все сели, и остались еще свободные места. Из дверей уже шла ему навстречу побледневшая, с расширенными глазами Галя Мамонова. — Это вроде общественного смотра? Или викторины? Боже, какие громкие слова — «цель жизни»! Мы этим в седьмом классе переболели… Что с тобой, Вадик? Она смотрела на него с веселым недоумением, а он растерянно, нахмурившись, молчал: — Ну конечно, правильно, — пробормотал он наконец, точно отвечая на свои мысли. — Ну, привет! Он ушел в освещенный подъезд метро. С весны вы не можете сдать хвост по русской литературе, а виноват, оказывается, профессор. — Твоей жизни. Но их преследуют по пятам. — Не помню. Состязались: кто лучше знает художников. — Я согласен с секретарем бюро. В следующий раз, я думаю, лучше будет. Он сказал немного. Она, очевидно, считала, что чем невразумительней выговаривать, тем будет выходить правильней, и так ворочала языком, точно у нее был флюс. Его лыжи, облепленные снегом, лежали рядом. Мне понравился. — Ты только не обижайся. — Как? Она еще не готова? — Не беспокойтесь, Леночка умеет очень быстро собираться. Какими-то лучами, — сказал Мак. Другое дело, что ты в чем-то принципиально не согласен с Козельским — действуй законно, заяви в комсомольское или партийное бюро, выступай, доказывай! Вот же как надо делать! А что это за нелепая партизанщина?.

— Потому, молодой человек, что произведения современности слишком пахнут типографской краской. Вадим пробормотал, что теперь он постарается бывать на территории чаще. Это был и кабинет, и гостиная, и библиотека, и спальня вместе.