Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая по электроприводу привод у

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая по электроприводу привод у", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая по электроприводу привод у" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Он не видит болельщиков, не слышит их криков — теперь уже кричат и свои и чужие, — он забыл об Оле… Глаза его прилипли к мячу, к этому черному вертящемуся клубку, который с головокружительной быстротой перемещается в воздухе.

В третьем магазине заболел товаровед. И всегда ведь у него так: правильные мысли приходят на пять минут позже, чем нужно. — Ясно. И только молчал о девушке, которая интересовала его на вечере больше других. — Я вам прокладывал лыжню, — сказал Вадим. А может, в кино махнуть? Н-да, задача… В это время дверь открылась и вышла Лена, взволнованно-пунцовая, с блестящими глазами. Андрей Сырых продолжал выжимать победу. — Отчего же вы там молчали? Критиковать в коридоре, с глазу на глаз — это, мой друг, немужественно. Тем более что ушел ты сам, по собственной глупейшей прихоти, которая на самом деле — что? Поза! Да, позерство, я в этом глубоко убежден! Да и ты теперь это понимаешь, но — трудно самого себя ломать, больно, самолюбие страдает. — Да, но… Андрей сказал, что ты согласилась… — Да, одно время я думала… Мне не хочется уезжать из Москвы. Ирина Викторовна сразу же принялась за приготовление обеда — побежала на кухню, потом прибежала обратно, опять на кухню, зазвякала там посудой, застучала картошкой, звонко бросая ее из ведра в миску. Потом я раскусил, но долгое время молчал. И главное — он опаздывал! «Какую надеть рубашку: голубую или в полоску, с пристежным воротничком? — напряженно думал Вадим, расставляя на столе бритвенный прибор.

— Сейчас ужин будет. Тебе стыдно признаться в своей вине». Трамвай вдруг останавливался на полпути, потому что на рельсы улегся ишак и ни погонщик, ни милиционер не в силах его поднять… Все это было ново и в другое время показалось бы интересным и забавным, но Вадим ничего не замечал как следует и ничему не удивлялся.

Разве, например, Илья Маркович похож на вашего лебедя? А Сперанская — на рака? — Да, но… я же их дал символически, — неуверенно проговорил Вадим.

А вам нравится такая специальность — фитопатолог, лесной доктор? — Нравится. — Ты уже был на хоккее, видел чехов? Вадим смотрел сзади на длинное зимнее пальто Лены с меховой оторочкой внизу, которое волнисто развевалось при каждом ее шаге, и подумал вдруг, что спортивный мир интересует ее так же мало, как и разговор о художниках.

Ай-яй-яй! Нехорошо, Шура! — балагурил Спартак.

— Что ж… — медленно говорит он, еще ниже опуская голову. Тебя, кажется, не было в то лето в Москве? Да, ты поехал куда-то в Армению… Он жил один, я помогала ему, готовила, стирала кое-что, одним словом… Одним словом, было очень хорошо все и весело! Он и тогда писал пьесу из студенческой жизни.

Написал на бумажке, а он покажет ее где-то, где собираются его бить. — Здесь я не буду, — повторил Вадим громко. Так же бессмысленно крутились пластинки — их лениво, не поднимаясь с дивана, ставил одну за другой лейтенант ВВС; так же разглагольствовал, занимая гостей, Сережка Палавин.

Свет гаснет. Только не строй из себя энтузиаста. Что же это я вам выписывать-то хотел? Выписывая рецепт, он продолжал говорить, изредка поглядывая на покорно и молчаливо слушавшую его Веру Фаддеевну: — Однако, драгоценная, чтением не увлекайтесь.

— Ах, как умно! Не все же такие гении, как ты. Нет, это не сон. Лыжи еле двигались, вязли в снегу, и ему казалось, что пешком он двигался бы скорее. 17 Зимняя сессия шла своим чередом. Он останавливается на могучем бетонном взгорье — на середине моста. В отношении подруг у него, очевидно, такое же строго ведомственное распределение. :

— Давай-давай! — кивает Козельский, глубже усаживаясь в кресло. — А! Пока не знаю еще… Может быть, я уеду.

И когда кто-то задал вопрос, на который Андрей не смог ответить сразу, он очень просто, без всякого смущения спросил: — Дим, а ты не помнишь? Я что-то забыл… И Вадим, покраснев от неожиданности и чувствуя на себе два десятка любопытных глаз, поднялся и ответил.

— Вот как! А я не знал… Но работа в общем идет успешно? Затруднений нет? — Нет, пожалуй… особых нет… — Ну, прекрасно! А все-таки я мог бы вам помочь, скажите по совести?.

А вы, мой друг Белов, последнее время практикуетесь в разрушительной деятельности, позабыв, что ваша главная обязанность все-таки — создавать, а не разрушать.

— Споткнулся человек, а вы и рады его добить — вались дальше, черти носом! — Ты, математик, наших дел не знаешь, — отмахнулся Мак. Им было удобно танцевать друг с другом: они оба молчали, каждый думая о своем, и это не было им в тягость.

Но студенты не отпустили его, проводили до автобусной остановки и стояли там, оживленно разговаривая и развлекая этим всю очередь, пока не подошел автобус.

— На каждый телефонный звонок бегает. Если б ты видел его! Он стал на себя не похож. — Да нет, где же… — Ну правильно, — говорит Сергей наставительно. У него уже пропал всякий интерес к этой книге, и он с легкостью отказался бы от нее, но это было теперь неудобно. — А вот интересно: существует ли между слесарями и, допустим, токарями что-то вроде соперничества? Ну, вроде чеховского: «плотник супротив столяра»? Лагоденко, взяв Сергея за локоть, сказал негромко: — Слушай, брось… Не задерживай человека. Зато Марина Гравец очень пылко говорила о том, что строгий выговор с предупреждением был бы слишком жестокой и несправедливой мерой. Прежде, когда между ним и Леной еще ничего не было, он с удовольствием приходил на вечеринки, и ему было достаточно посидеть с друзьями, пошутить и повеселиться со знакомыми девушками, которых было много. Рая говорила, что он пришел от профессора злой и мрачный, рассказал обо всем сквозь зубы и ушел куда-то «бродить по городу». — Я ее и один донесу. — Да мне на троллейбус надо, на второй номер… — И мне на второй. Тебе пилу, ему пилу, и каждому на слово, это что же… — Да принесу я требование… — сдерживая смех, сказал Андрей. — Он равнодушен к советской литературе. — Ну… короче говоря, первый блин комом. Лена подбежала к нему. Он угрюмо посмотрел на Вадима, потом на пустой автобус — должно быть, ждал кого-то из Москвы. Козельский спокойно перекатывал в зубах мундштук трубки, пристально глядя на Лагоденко. Помолчав, она сказала слабым и спокойным голосом: — Он слишком старый, Дима. Надо уезжать. На вид ей было не больше семнадцати. А он смотрит вслед и улыбается счастливо и изумленно: подумать только, завтра и он пойдет в Третьяковку! А если захочет, то пойдет и сегодня. — Я говорила, что вы выиграете, — сказала она спокойно, но синие глаза ее блестели. Молчали оглушительные репродукторы, без конца повторявшие песню про фонарики: «Гори, гори, гори-и-и…» Отсюда нельзя было различить той маленькой темной аллеи, куда они заехали отдохнуть.

Эксудативный чаще оканчивался выздоровлением, а гнойный — «летальным концом», то есть смертью. И я решила — очень тяжело было, Вадим, — но я решила отойти, к его удовольствию… Валя как будто успокоилась, и голос ее уже не дрожал, а звучал устало, невыразительно.

Сколько еще времени впереди! А вино вы нам с Олей оставили? — Да, вино! — воскликнула Оля. В последнее время в кругу ребят он чувствовал себя легче, свободней, когда находился в некотором отдалении от Лены.

Он издевался: интересно, мол, как Палавин нарежет клуппом болт. — Чем же наш автор так вам не угодил? — спросил Вадим. Надо нам в драмкружок, что ли, записаться… Вот Сережка Палавин, тот — артист! — Какой он артист? Лицедей, притворщик, — сказал Лагоденко сердито. :

А в отдельных местах, которые ему самому нравились, он поднимал голову и, не сдерживая улыбки, мельком оглядывал зал.

— Ну, Сережа, я даже не знаю, как вас благодарить. — Успокойся, ну! — Мне стыдно все это вспоминать… — шептала она, всхлипывая и тряся головой. Я уж вас погоняю! — Нет, правда, я только сейчас узнала, Вадим! — Она взяла его под руку и мягко, но настойчиво отвлекла в сторону от колонны.

«Я хочу спать», — сказала она сердито.

Может быть, в том, что я слышал сейчас, кое-что есть… — он умолк на мгновение и, проглотив что-то, что как будто мешало ему говорить, докончил сдавленно: — …От правды. Это было что-то вроде гороскопа или гаданья с попугаем. Вадим слушал ее молча. Сережка был человеком совсем иного склада. Этот «малый» зал целиком был отдан волейболистам и потому стал называться «волейбольным». Он свеж, полон сил, спокойно курит и что-то негромко объясняет Рашиду: — Когда ты выходишь на мяч, ты выходи вот так… А Рашид, измученный, потный, с ввалившимися глазами, молча слушает его и кивает, ничего, вероятно, не понимая. Нельзя его нагружать. Сергей махнул рукой. У него уже пропал всякий интерес к этой книге, и он с легкостью отказался бы от нее, но это было теперь неудобно. — Нет, это серьезно, Базиль? Василий Адамович посмотрел на часы. Я считаю своей главной виной тот факт, что я долго мирился с его недостатками. Уж лучше пойти к Сергею, чем оставаться целый вечер в пустой комнате. Знаешь, бывает — как-то сроднишься с чужими мыслями и совсем забываешь потом, что сто не твое, а чужое… Так и у меня, наверно, было. У него спина няньки, но он хитер, как бес, — уу! — Врешь ты! Спартак искренний, честный парень… — У него спина хитрой няньки, — с упрямством повторил Сергей.

— И мы не голубей гоняли, и мы были в армии, имеем награды, а теперь вот тоже сидим за партами, сдаем зачеты и живем по-студенчески.

Он видит Кремлевскую набережную, залитую пестрой живой толпой демонстрантов, и кипящую в полдневном блеске Москву-реку, по которой медленно движется белый, украшенный флагами пароход: на верхней палубе играет оркестр, люди стоят у поручней и машут платками; и голубым контуром против солнца он видит Каменный мост вдалеке, а за ним, тонущую в солнечном дыме, уже не видит — угадывает — безбрежность Москвы.

— Теперь возьмитесь за углы наперника! Он не знает, что такое наперник. — Я хочу поговорить о Сергее, поэтому… Вадим кивнул, и они, отстав от компании, зашли в сквер и сели на скамью. Но это кончится, все поправится, будет радость… Так должно быть, так будет. :

— А ваше мнение, Иван Антонович? Как вы смотрите на счастье? — Оптимистически, — сказал Кречетов, улыбнувшись.

Идем сейчас же! Вадим поднялся неохотно. — Почему скучный? — Вадим пожал плечами. Вадим сказал, что он много работал последнее время, но кончит, однако, не скоро.

На ней остроконечная шапка, узорные шаровары. Несколько невысоких, черноволосых студентов громко запевают какую-то очень знакомую песню, но Вадим не может разобрать слов… Ах, это же испанцы, поют «Бандера роха»! Им начинают подпевать русские девушки и ребята — слов не знают, но мелодия известна всем.

— Ребята, что ж теперь с Петькой будет? — спрашивала она растерянно. Рая говорила, что он пришел от профессора злой и мрачный, рассказал обо всем сквозь зубы и ушел куда-то «бродить по городу». К понедельнику я, вероятно, закончу одну часть, и мне так и так надо делать перерыв. Аз, Буки, Веди и так далее. …Прямо в зал, сверкая стальной грудью, влетает паровоз. Я не Катюша Маслова и не Роберта Олден. — Обязательно. Балашов стал читать письмо вслух. Глупости мелешь. — Ты все такая же невежда в спорте. Ребята, окружившие его, заговорили хором, улыбаясь сочувственно и понимающе: — Да что вы, Вадим Петрович! — Понятное дело… — Все нормально, чего там!. Вот… За этих отважных людей. — Хожу, знаешь, с утра по букинистам. И все же Лагоденко был более прав, чем Сергей, и глубже понял, в чем суть. Тогда человек снимал его клещами и отбрасывал небрежно в сторону. — Пожалуйста… Когда хочешь… — пробормотал Вадим. Все чаще стали появляться у отца мысли о неизбежной разлуке с детьми. Он свеж, полон сил, спокойно курит и что-то негромко объясняет Рашиду: — Когда ты выходишь на мяч, ты выходи вот так… А Рашид, измученный, потный, с ввалившимися глазами, молча слушает его и кивает, ничего, вероятно, не понимая.

— Это же лес… Оля замолчала, отвернувшись от него и глядя в сторону на бегущие по улице машины.