Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая по бухгалтерскому учету учет финансовых вложений

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая по бухгалтерскому учету учет финансовых вложений", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая по бухгалтерскому учету учет финансовых вложений" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Невозможная жарища!. Как он не догадался! Конечно, надо было послать ее к Левчуку… Может быть, никто и не придает особого значения тому, что он отпустил ее.

Куда уж благополучней! А для нее это горе, ты понимаешь? — Вадим открыл глаза и выпрямился. 1941 год. Каждая книга вызывала самые яростные и противоречивые суждения: «Ерунда!», «Фальшивка!», «Лучшая вещь о войне!», «Дамское рукоделье!», «Это все для детей!», «Это настоящая правда!» Сергей и Каплин наседали на Лагоденко, пытаясь вернуть его в область теоретического спора: — Ну хорошо, а основное отличие соцреализма от критического? — Да возьмите Горького… — Только без цитат — своими словами!. Помолчав, она сказала слабым и спокойным голосом: — Он слишком старый, Дима. Они сели в один троллейбус. Отец его уехал навсегда в другой город, на Кавказ… Через три недели после этого экзамена по алгебре началась война. С Сергеем здоровались чаще, у него было больше знакомых, и не только филологов, но и с других факультетов. Потом — «Женитьба»… Разве «Женитьба» — это Гоголя? Ему казалось, что память его распадается на куски, как огромное облако, разрываемое ветром… Ничего не осталось. — Я свеж и крепок, как майский бутон. — Я тебя предупредила.

— Мы объяснялись в любви, говорили стихами… Марина расхохоталась. Настоящей зимы все не было.

Оля пошла танцевать с Кузнецовым.

— Зачем вдвоем? Пусть спит на моей, а я на ящике. — Товарища Кузнецова нет? — Нет. Понял? А я, правда, много таких зубов пораскидал, черт меня… А теперь я не хочу… — Если ты в чем-то убежден, — разгорячившись, перебил его Вадим, — считаешь себя правым — надо доказывать, бороться! Ясно? А не бежать куда-то в глушь, в Саратов, помощником капитана! — Ха, бороться!.

И посторонним находиться здесь тоже нельзя.

Странное зрелище, оно бывает только в праздники — люди идут не по тротуарам, а прямо по середине улицы, по трамвайным путям, а машины движутся так медленно, осторожно, что им впору бы переселиться на тротуар… Двор института переполнен.

— Это обструкция! — повторил Палавин. Такой героический и единственный в своем роде товарищ. Над письменным столом висит фотография отца в этом пальто — он без шапки, седоватые волосы вьются буйно и молодо над широким лбом, а глаза чуть прищурены, улыбаются насмешливо и проницательно, все видя, все понимая… Глаза у отца были темно-синие, а на фотографии они совсем черные, южные, очень живые.

Потом выломал фрамугу над дверью и, словно вор, пролез в свою комнату. Днем неожиданно пришла Люся Воронкова. Девушка взглянула на сохнущую «молнию» и радостно сказала: — А мне как раз вы нужны, а не Кузнецов! Мне сказали, что вы в редакции, но там заперто.

Он пожал руки всем, кроме Вадима, которого словно не заметил. — Вы съезжаете лучше, чем Андрей, — сказала Оля, тяжело дыша. В спортивном зале мединститута все было готово к матчу. :

И не верю в ангелов. Ты знаешь, я изменил тему, я пишу о драматургии Тургенева.

Вот я был оппонентом Фокиной, знаю ее работу о повестях Пановой. Из аудитории несся ему вдогонку раскатистый голос Лагоденко: — …не доказательство? Ну хорошо.

Я относился к тебе… да, скверно. О, Ринуччини — это был знаменитый итальянский поэт, создатель речитатива, вернее возродивший античный греческий речитатив… Оттавио Ринуччини! — Вы интересуетесь балетом? — спросил Вадим с некоторой даже почтительностью.

— Помолчав, она добавила нерешительно.

— Кстати, могу признаться, Мирон, — говорит он и медленно оборачивается. О Лене Медовской Вера Фаддеевна могла только догадываться, потому что Лена раза три заходила к Вадиму после института.

Ему шел семнадцатый, и он только летом получил приписное свидетельство.

— Он помолчал мгновение и неожиданно громко, протяжно, с нарочито тоскливой интонацией продекламировал: Вне сильных чувств и важных категорий, Без бурных сцен в сиянье тысяч свеч Неприбранное будничное горе — Единственная стоящая вещь… — Что, что? — переспросил Лагоденко, нахмурясь. Вот о чем надо постоянно помнить. Надо было отвечать спокойно, с достоинством и сказать ему прямо в глаза то самое, что он говорил на собрании. — Я тоже. Андрей повернулся к нему; лицо его осветилось розовым блеском пламени. Исчез куда-то и Сергей, и Вадим один вышел на лестницу курить. Но дело не в этом. Был час перед первой рабочей сменой — люди спешили, обгоняя друг друга, в метро и на трамвайные остановки, и только военные патрули с красными повязками на рукавах расхаживали по улицам неторопливо и степенно. У меня будет там интересная практическая работа, как раз по теме моей диссертации. Затем последовал ливень излюбленных Козельским вопросов: где? когда? в каком журнале? как полное название журнала? как полное имя редактора? кто заведовал отделом критики в журнале в таком-то году? Вадим сам удивлялся тому, что у него находились ответы. Вадим прошел через коридор в большую комнату, где за столом сидело человек двенадцать гостей. Все было размечено по часам: зарядка, еда, работы для института и для дома, даже принос воды из колодца. Работа на заводе была его жизнью. Вера Фаддеевна всегда боялась, что он опоздает из-за нее в институт. — Я обязательно вернусь в Москву, но я вернусь с диссертацией, я вернусь заслуженным человеком. — Козельский помолчал мгновение, пригладил ладонью свои и без того гладко зализанные волосы и, вздохнув, сказал негромко, но с чувством: — Наука — это труд, напряженнейший ежедневный труд. Иногда он говорил ей раздраженно: «Я был в армии, спал черт те где, под открытым небом, в болотах — и ни одна болячка не пристала.

Да, вот что! — Спартак вынул из кармана свернутый в трубочку журнал, еще пахнущий краской. Приходя утром следующего дня домой, Вадим рассказывал Вере Фаддеевне о вечере, рассказывал необычайно многословно, с удовольствием, не минуя ни одной смешной подробности, ни одного наблюдения.

Нет, пусть сначала пройдут по заводу, посмотрят, им же интересно… Опять раздался звонок. — Батюшки, страсть-то какая! Что это вы Бориса Матвеевича в таком затрапезном виде изобразили? — А это одеяние средневекового схоласта, Иван Антонович.

Их было множество, они появлялись и исчезали каждую минуту. Вадим усмехнулся: «Ну и что ж, зато я уже что-то делаю, а они все разговаривают. :

Его заставили выпить штрафной бокал вина.

«Ну наконец-то правильная зима!» А Вадиму было не до снега и не до лыж. А Козельский? Он же руководитель, его дело интересно работу поставить… — Да нет же, нет! — досадливо сморщившись, прошептал Сергей.

— Ты у меня прямо министерская голова! Верно, конечно.

— Во-первых, ты не знаешь ее, — сказал Вадим. М-да… — Сергей вздохнул, серьезно и с сожалением поджал губы. За эти дни он постарел, осунулся, но так же безукоризненно одет и тщательно выбрит. — Значит, он должен, как и всякий цех, работать на заводскую пятилетку. — Чтоб все до одного, как пуля! К Вадиму и Сергею подходили знакомые студенты, перекидывались несколькими словами, спрашивали закурить, другие приветствовали издали — подняв руку, кивая или просто дружески подмигивая. Как всегда, в первое мгновение перед большим залом и десятками обращенных к нему ожидающих лиц он почувствовал робость. — Она приятная, — сказал Спартак, помолчав. Вадиму почему-то неприятно было это навязчивое любопытство Сергея, его толстая записная книжка, его самоуверенный и развязный тон, каким он одинаково легко говорил со всеми, кто попадался на пути. А может быть, его надоумили ребята с чужих факультетов, его знакомые, — так тоже бывает. И все, заулыбавшись, посмотрели на Батукина, который покраснел смущенно и радостно и, пытаясь скрыть улыбку, низко опустил голову. Да, бродят еще среди нас мелкие себялюбцы, этакие одинокие бонвиваны, любители хорошо пожить за чужой счет, карьеристики и пошляки.

Да, да! А ты слепой, ты… Ни одной девушке ты не можешь понравиться, потому что… вот ты такой. Пробиваться надо в одиночку. — Как гадко, глупо!.

— Видишь, катается… Ну вот и мое имение! Они поднялись по высокому крыльцу на пустую застекленную веранду со следами валенок на полу, образовавших мокрую дорожку, с кучкой наколотых дров возле бревенчатой стены и прошли в дом. А так было очень скучно.

— Вот возьмем да и купим! — А вот слабо! Спустя мгновение Вадим поднял голову и увидел, что Лена смотрит на него. :

А Сергей, наоборот, стремился как можно быстрее перезнакомиться со всеми окружающими: с одними он заговаривал о спорте, с другими авторитетно рассуждал о проблемах языкознания, третьим — юнцам — рассказывал какой-нибудь необычайный фронтовой эпизод, девушкам улыбался, с кем-то шутил мимоходом, кому-то предлагал закурить… Вадим поражался этой способности Сергея мгновенно ориентироваться в любой, самой незнакомой компании.

Все-таки он твой товарищ. И вот они уже сидят в партере, близко от сцены. Сейчас вы все услышите… Через несколько минут Левчук вернулся, и следом за ним вошел высокий рыжеволосый мужчина в спортивной куртке с молнией и наставными плечами; в руках он держал массивный портфель кофейного цвета.

Взялся не за свое дело, его и раскритиковали. — Беда в том, что повесть товарища Палавина написана как будто по рецепту.

— Вот твой билет. И он ощутил внезапный прилив радости оттого, что шел с друзьями, и их было много, таких разных, веселых и настоящих, и среди них была Лена, которая пела звонче и слышнее всех: На веселый студенческий ужин Собрались мы сегодня, Друзья… — и все встречные мужчины внимательно смотрели на нее, а женщины улыбались. — Значение Гоголя в развитии мирового реализма. Ты приехал тогда с фронта. — Можно? Вошел маленький Саша и остановился у порога. Схватив кепку с вешалки, он стал так торопливо надевать свое кожаное пальто, словно боялся, что вот-вот еще кто нибудь позвонит. — Ага! Такое дело, Дима. Несколько человек поднялись и ушли, но остальные пожелали послушать еще одного автора. Но в части его критики Козельского есть, надо признаться, доля истины. Несколько бегло. — Дам среди нас нет, аристократизм ни к чему, — приговаривал он. И вообще это мое дело — откуда, откуда! И тебя не касается. Последние две недели выдались необычно теплые, мягкие, с безветренным легким морозцем — чудесная погода для коньков. — Да нет! И Сережа заметил, мы с ним как-то говорили… А уж он-то тебя знает, слава богу! Вадим не ответил. Шея его была замотана теплым шарфом, но лицо не производило впечатления особой недужности, хотя и было несколько бледным и давно не бритым.

Ему трудно говорить с Козельским. Лично для меня все его поведение с Валей только последняя черта на его подлинном портрете. — Он обещал сказать тебе. Несколько секунд длилась пауза, потом Вадим спросил: — Ты пьян? — Я? Нисколько! — Сергей расхохотался.