Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая на тему развитие английского языка

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая на тему развитие английского языка", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая на тему развитие английского языка" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Вадим молча взял ее, кивнул и пошел к выходу. Быстрыми шагами Валя вошла в комнату.

— И в Ленинград он не поедет. И Вадим понимал, что объяснялось это не только обычным для Лагоденко стремлением быть впереди, но и желанием оправдаться после выговора, выполнить поручение бюро как можно лучше. И вообще… Знания у вас у всех примерно одинаковые. — Ты как, Вадим? Кончаешь? — спросил Каплин. Хочешь поссориться? — Нет, — сказал Вадим, качнув головой. Наконец явилась команда химиков. Вадим идет на звуки аккордеона — это, наверно, Лешка, а где Лешка — там и все ребята. Мы уж без него повторим. Ему отказали, так как у него еще не было паспорта, никто не поверил его словам, что ему уже семнадцать лет. «Надежда кафедры!» — шутливо называл его Иван Антонович. Позже, на фронте, это чувство ответственности еще больше укрепилось в нем, и уже не улица, не город, а вся страна, казалось ему, стояла за его спиной, и он был ее опорой и отвечал за ее судьбу. — В чем дело? — спросила она строго. Когда шумно, со смехом все наконец уселись, встал Лесик и произнес следующую речь: — Братья и сестры во стипендии! Мы собрались сегодня в нашем дорогом манеже для двойного торжества.

— Это не главное. Кто-то заиграл на рояле, музыку заглушил треск раздвигаемых стульев. — Вовсе не обязательно! Конечно, болезнь очень серьезная, опасная, но у нас, в нашей клинике, было несколько случаев выздоровления.

Это несерьезно. Я, конечно, заводской жизни не знаю, но если б повесть была художественная, я бы слушала с интересом.

— А почему, собственно, ты не успеешь? — спросил Сергей. После перерыва разбиралось персональное дело Лагоденко. А у вас, понимаете, нету этого… телефона… — Этого, этого! — сердито передразнивал Лагоденко.

Рая встречалась с ней не часто, но эти встречи всегда были необычны.

— Куда-то я шел… — Тогда идем к нам! Идем! Он подумал и согласился. — Ты этого, может быть, не замечаешь, а я вижу! Я заметил, да и не только я. Лежал в кровати, закинув руки под голову, и думал о всякой всячине. Андрей встал, босиком подошел к окну, сиренево-белому от луны.

— Сестру ищу! Час уже ищу, бегаю по всему парку! Черт знает… — Андрей рассерженно умолк. Хоть и левой, а сам… Вадим улыбался, слушая оценку Палавина со спортивной точки зрения.

С ней было нелегко и делалось все труднее. Были все старые школьные друзья из нашей компании. Спартак вздохнул, сжал голову ладонями. Вадим должен был бы заканчивать в этом году десятый класс. — Серьезный же разговор, понимаешь… Вот я, например, убежден, что наша почтенная аспирантка Камкова — педагог просто никудышный.

— Вот это да… Мне, между прочим, тоже все время казалось, что этот изобретатель уехал на своей машине не вперед, а назад. :

Не прочтя и десяти строк, Сергей бросил книгу, повернулся лицом к стене и лежал так некоторое время, рассматривая обои.

— Для него существует только настоящее время. Чего тебе байбаковать? — Дельно! Конечно, переселяйся! — поддержал Лагоденко. Палавин замолчал. Вдруг он увидел Палавина и, сразу перестав улыбаться, отвел глаза.

Когда-нибудь… когда у меня будет много, много детей и придется открывать для них школу.

…Несколько дней назад Вадима вызвали в партбюро факультета.

— Надо добиться, чтобы ее оперировал самый лучший врач. И он читал и читал, воткнувшись глазами в бумагу, и голос его становился все более монотонным, все более скучным, бубнящим… Его слушали будто бы внимательно.

Очевидно, он не спал. — Вся советская поэзия идет в общем по тому пути, по которому шел Маяковский.

А почему гоголь моголь?. А теперь кончает медицинский. Комитет комсомола помещался на третьем этаже большого кирпичного здания в глубине двора. — Ну! Нестеров, значит, ушел! — Он-то давно ушел. Во-первых, для того чтобы завоевать расположение бюро, а во-вторых, чтобы присмотреть «кое-что» для своей повести. — О ком ты?. Надо положить маму в больницу, тщательно исследовать. — Здорово, Костя! — бодро приветствовал его Сергей. Он любил хоровые солдатские песни и завидовал запевалам. — Конечно, знаю! Я сам бы с тобой пошел, но я уж решил — Третьяковку на завтра. — Мне больше и не нужно! Увидев через некоторое время Вадима, она вдруг таинственно поманила его рукой и побежала в дальний конец коридора. — Ну и… не скучно вам? — Да нет, скучать некогда. — Или, может, не стоит? Может, твои «трели-дрели» важней? — Печать надо, конечно… мало что… — пробормотал Батукин, нахмурясь. Здесь, на набережной, людей меньше, говорят они тише и ходят все больше парами. — Устрой-ка нам поскорее ночлег. Он говорил об этом часто, потому что… ведь мы были с ним близки, понимаешь… Это еще тогда, в первое лето. Да я уверен, что ничего существенного она там не изменит, разведет воды еще на десять страниц — и все! Просто перетрусила. Тебе надо идти в аспирантуру». — Он, наверно, где-нибудь с Андреем. Я проиграл только Шурке, а у остальных выиграл. В наступающих сумерках Вадим не видел лиц своих друзей, но издали узнавал голоса Лесика и Лагоденко, смех Марины, нежный, томный голосок Гали Мамоновой: «Девочки, дайте же зеркало! Я ужасно грязная, наверно?» Голосов было много, они сплетались, перекликались, заглушали один другого, кто-то звал Вадима: «Где Белов? Бело-ов!» — и чей-то женский голос ответил: «Он пить пошел!» — Как не хватает? — басил Лагоденко. — Ничего, проходи! Раздевайся, — сказал Вадим, не отрываясь от зеркала. Зрителям это понравилось, все захлопали.

— Не поверил? А был как раз Рылеев. После секундной паузы он произнес с оттенком язвительности: — Русская литература достаточно грандиозна, она не нуждается в подпорках.

Впрочем, ни то, ни другое предположение не казалось Вадиму вероятным. Вы понимаете? Ночью не дам, а утром дам, — голос у него был тихий и внятный, как будто он разъяснял что-то очень простое бестолковому человеку или ребенку.

— Критиковать все умеют, а ты попробуй напиши. — Ты к нам пришел… просто так? — спросила она тихо. Помочь тебе? — Донесу… — Бросай ее… Сейчас же брось! — кричала Лена. — Вот как? — Она же нянькалась с ней, ахала от умиления, приводила домой, одолжалась… А зачем? Все делалось из-за бабьего любопытства, из-за глупой материнской страсти иметь каждое сыновнее увлечение перед глазами. :

Он словно чувствовал себя немного виноватым перед матерью за то, что не был в новогоднюю ночь вместе с ней, и хотел смягчить вину этим старательно многословным, веселым рассказом.

Как он не догадался! Конечно, надо было послать ее к Левчуку… Может быть, никто и не придает особого значения тому, что он отпустил ее. В марте я кончаю повесть, мне кажется, она удается. А ты, пожалуйста, не падай духом, не надо, крепись.

А мне еще надо к Смоленской площади.

Выпуклые глаза Валюши изумленно расширились. Они не успели дойти до реки, как началась вьюга — ветер ударил в лицо, опаляя снегом, выхватывая дыхание. И не поймет. А так как завод я знаю, то все изменения, которые произошли за это время, сразу бросаются мне в глаза. — Это действительно хуже. — Сегодня я проверял себя. Вадим издали прочитал большую надпись: «Прошло два часа работы. — Вот мы и встретились, Кекс… Кстати, я уже забыл, почему тебя так прозвали? — И я не помню. Я уже Потапову сказал! Штамп чинится. И молодежь чувствует это. И Сережка, наверно, больше всех…» Кузнецов просил Вадима позвонить в цех, как только «молния» будет готова. Надо помнить об этом. — Как издевается? — Курит. Пораньше, часу в девятом. — А все-таки я вас поймал! — бормотал он смеясь. Эта повесть очень походила на талантливое произведение и в то же время была насквозь бездарна. Оказывается, ваш институт, Лена, шефствует над моим заводом. Первая часть собрания прошла довольно гладко и быстро, без особенных споров. — За ушами дольше держится, знай, — объяснила она деловито.

Козельский не уступает, несколько минут длится это молчаливое единоборство, но потом рука Козельского слабеет и отгибается.

— Кончил пока. Ищите женщину. Билетов Вадим не достал, все уже были проданы. — Просто он никогда не говорит о себе. Лена выпрямилась и, стоя на верхней ступеньке, поправляла шапочку. Музыкальные номера. Мне пора, — сказал Вадим. У нас хороший агитколлектив, — сказал кто-то обиженным голосом.

— И этого никто не знает. В марте это. Спартаку?. Я уж думала, невкусно… Покончив с едой и закурив, Вадим наконец спросил: — Что ж она тут рассказывала? — Да много чего рассказала, много… — ответила Вера Фаддеевна, покачав головой. :

Вадим знал, что не все пошли на воскресник одинаково охотно — одни отрывались от занятий, другие от долгожданных встреч и воскресных развлечений, кто-то третий был просто ленив и любил поспать, и, однако, все они шутили теперь, смеялись, были искренне довольны тем, что не поддались мимолетному малодушию, ворчливому голосу, который шепнул им сегодня утром: «Без меня, что ли, не обойдутся? Это же добровольно, в конце концов…» В шеренге девушек, где-то в середине колонны, шла Лена.

Тот пасует Вадиму, и Вадим накидывает мяч точно над сеткой. Вадим остановился вместе с Рашидом у картины Верещагина «Перед атакой под Плевной». — Да, но… Андрей сказал, что ты согласилась… — Да, одно время я думала… Мне не хочется уезжать из Москвы.

Может потребоваться хирургическое вмешательство, — быстро проговорил Горн. Идя по широкому тротуару Каменного моста, Кречетов рассказывал о художнике Поленове, которого знал лично.

Мне кажется, у Сережи большие шансы. — Вы думаете, у меня будет столько детей, что для них откроют школу в лесу? Ой, Вадим… Знаете что! — Она вдруг перестала смеяться. Москвы-реки еще не видно, но уже чувствуется ее свежее дыхание, угадывается ее простор за рядами домов. Ну — Ремешков, например, это «фотографический» друг. — Почему это? — Я с ним на параллельных курсах не хожу. Вчера у Сергея устроили вечер. Издали. Она была сильно сокращена, занимала меньше двух страниц. — Салют! — отозвался юноша и, обернувшись назад, громко крикнул: — Боря, к тебе! И, насвистывая, скрылся за какой-то дверью. Хочешь, езжай запасным. Насчет модной болезни — согласен, но я же, как ты понимаешь, не отвечаю за то, что творится у вас на кафедре западной литературы… — Ах, ты считаешь, что Поздняка, Левицкого и Симович уволили несправедливо, а меня — справедливо? Меня — за дело, старого дурака? — Да, ты попал в кампанейщину. В девять часов утра они должны будут встретиться в институте и оттуда маршем идти на строительный участок. Вадим целый год проходил в гимнастерке и только ко второму курсу сшил себе костюм и купил зимнее пальто. Лагоденко промолчал, насупившись.

Наконец один за другим вышли еще несколько ораторов: Тезя Великанова, Мак, Лагоденко, Андрей. — Сами-то сами… — пробурчал Лагоденко.