Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая на тему организация производства продукции

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая на тему организация производства продукции", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая на тему организация производства продукции" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

20 Лагоденко и Рая Волкова, как молодожены, получили комнату на первом этаже общежития. — Еще всем вам носы утрет, будь спокоен.

Мяч летит… Летит почти по прямой, на волосок от сетки — и попадает в точно подставленные ладони Бражнева. — Я, кстати, хочу дать этот мотив в повести, — сказал Палавин. А заместитель директора по хозяйственной части, маленький, полный, сверкающий лысиной Бирюков, хохотал тонко и заразительно, обмахиваясь носовым платком. — Ха-ха! Я могу хоть всю ночь говорить. — Увидим, кто оконфузится, — сказал Балашов угрожающе. Герои его, бывшие в первых главах жизнерадостными, энергичными людьми, превратились вдруг в каких-то бездарных истуканов, которые не желали двигаться, туго соображали, говорили пошлости… Вот и сегодня он просидел над бумагой до полудня и, кроме двух абзацев, в конце концов перечеркнутых, и галереи чернильных уродцев на полях, ничего не создал. Здесь все по прежнему, как до войны, — торжественный строй голубоватых елей вдоль Кремлевской стены, два солдата застыли у дверей великой гробницы. Но чаще он и Рая сами приходили в общежитие к ребятам. Старые немецкие картины, появившиеся в эти дни на городских экранах, возмущали Мусю не меньше, чем поведение «этого Ференчука».

Глядя на нее издали, слушая ее звонкий, спокойный голос, Вадим неожиданно подумал: а ведь она может при желании стать неплохим педагогом! И Вадиму пришло вдруг в голову, что и красота Лены и ее способность внушать людям любовь — то, что казалось ему прежде счастливым, но бесполезным даром, — может приобрести теперь, в ее педагогической работе, совсем новый, неожиданный смысл… После урока Вадим остался в классе, чтобы внимательно рассмотреть классную стенгазету.

— Теперь-то я просто так не уйду, дудки! Ха-ха-ха… — И сейчас же серьезно: — Я, кстати, не собирался в буквальном смысле… И моя критика — что ж, я от нее не отказываюсь.

Ну, идемте! — Сейчас должны прийти за «молнией», — сказал Вадим. Вероятно, многие уже приблизительно знали существо вопроса, который должен был разбираться на бюро.

Ты защищал его на собрании, защищал его в НСО, а он устраивал тебе стипендию… — Он устраивал мне стипендию? — Не он, так не без его участия! — Стипендию мне дали в феврале, когда он уже пускал пузыри.

Они группами останавливались перед «молнией», читали вслух, громко и одобрительно смеялись. Что остается предположить? Самое вероятное — эксудативный плеврит. В комнате было очень тихо.

Больше ей никого не хочется звать, потому что «все время одни и те же, одни и те же — в конце концов это скучно.

— Да, — согласился Вадим. — Это мне Сергей сегодня принес. От него сразу пахнуло свежестью, морозным простором улиц. Ему захотелось вдруг выйти на улицу, куда-то идти на лыжах под теплым и густым снегом, с кем-то смеяться, петь на ветру… И он подумал о том, что ему предстоит еще не изведанный, огромный год, в котором будут и лыжи, и густой снег, а потом весна, летние ночи со звездопадом, и дождливые вечера, и осенние бури.

Был у него флотский сундучок и в нем боксерские перчатки и томик Лермонтова. :

— Что тебе делать? — переспросил Вадим. Вадим долго шел по двору рядом с Мусей — так звали девушку, — которая говорила почти без умолку.

Ты был тот первый камень, который покатился с горы, стал сбивать другие и обрушил лавину, которая завалила меня… Так мне казалось, Вадим… — Это очень образно.

Да, кстати: ты знаешь, что моя тургеневская статья будет напечатана? — Нет. В последних действиях Вадим уловил несложный водевильный сюжетец пьесы.

Всю дорогу он шел с Андреем, держа его под руку, — Андрей был любимцем профессора.

Вынув изо рта трубку, Козельский спросил, впиваясь в Вадима темными остренькими зрачками: — Разве вы не были на чтении, Белов? — Был, Борис Матвеевич. Это все азбука… Я хочу только сказать, что теперь я стал другим человеком.

Но они все же немного успокоили его, потому что он уже давно заметил: в последнее время мама стала говорить тише, а иногда ее голос вдруг срывался и звучал необычно звонко и резко.

Есть предложение заслушать товарища Крезберга! — сказал Спартак оживленно. — А вы целуйтесь, ваше дело маленькое. А как же я буду петь? Ведь на той неделе репетиции к новогоднему вечеру, и вообще мой концертмейстер сказал мне категорически… Я даже не знаю… Вадим шел рядом с ней, все ниже опуская голову. — Бери, бери! Только шевелитесь давайте, — сказал Вадим, глядя на часы. Вадим испытывал и сочувствие к этому колючему, упрямому человеку, который в чем-то главном был безусловно прав, и одновременно его раздражали самоуверенность Лагоденко, его вызывающий тон. — Ложись-ка ты спать, — сказал Вадим. Так… Нет, слушай, ерунда! Лепет! Совсем не так все было, гораздо сложней, не так, и не можем мы так говорить, глупости! Да, но… Ты доверяешь этой Грузиновой? — Я доверяю, — сказал Вадим твердо. — Билет стоит восемнадцать рублей. И Палавин действительно сумел «подружиться» с Козельским, но дружба эта продолжалась недолго. «Кому на Руси жить хорошо». — Это прислали нам в редакцию. Он жаловался Сизову, что эта работа его «мучительно не удовлетворяет», что «во времена великих потрясений ему хочется быть ближе к жизни, к настоящему делу», и просил Сизова помочь ему устроиться в системе наробраза. — А мы ее теперь на территории вешаем. И он и Медовский оба так увлеклись разговором, что не услышали, как прекратилась музыка за стеной, утихли голоса. В бригаде было три парня и две девушки. Вадим вышел на улицу. — Ей-богу, Андрей, ты меня просто иногда поражаешь! — Та-ак… — Андрей вздохнул и сказал спокойно: — Нет, милый, вот ты меня поражаешь. На горизонте огни клубились, переливались, как фосфоресцирующая морская волна, и дальше — там тоже были огни, но их уже не было видно, и только светлой стеной в небе стояло их мощное зарево.

Я в этом на сто процентов убежден. У Сретенских ворот он поднялся: — Ну, будь здрав! Мне тут сходить. Так сказать, профессор-надомник… Перспективы еще не ясны, но будем надеяться на лучшее.

И вдвойне счастлив оттого, что я уезжаю в Харьков. — Особенно нижняя часть лица. — Ведь только мы отстроились, жизнь наладилась, и с каждым годом как-то все лучше, интересней… и столько хорошего впереди… Ведь правда же? И вдруг — опять… Рая качнула головой и придвинулась невольно к Лагоденко, а он медленно, не глядя, обнял ее тяжелой рукой за плечи и буркнул, нахмурившись: — Ничего, рыжик… Все будет добре.

— Да, я назвал Козельского схоластом, я сказал, что он мелкий и желчный человек и балласт для литературы. Он возрождал академизм в живописи, борясь по существу с реалистическим искусством передвижников… — Дима, зачем ты читаешь мне лекцию? — Нет, я просто рассказываю тебе о Семирадском. :

Сергей читал нам свои стихи очень хорошие, хотя немного подражательные .

Вадим всю дорогу бежал, боясь, что Вера Фаддеевна уйдет на службу. — В техникуме. Ты вытаскиваешь нелепую, никчемную сплетню и за это поплатишься. — Что ты вдруг набросился на него? — спросил Вадим удивленно.

Его безусое, по-мальчишески смугло-румяное лицо сурово, лоб напряженно собран.

Когда уже многие, жившие далеко от общежития, стали собираться домой, неожиданно пришел Лагоденко. Кузнецов, человек обязательный и деликатный, отвечал на эти вопросы старательно, подробно. Накануне Лена возбужденно рассказывала в аудитории: — Только смотрите — не опаздывайте на «капустник»! Сергей сочинил такой чудесный текст, мы просто лежим от смеха, играть невозможно! Ну — блеск! Вот увидите, как здорово!. — Изволь все съесть! Винегрет — принудительный ассортимент! Он испортится. Вадим с трудом пробивается сквозь идущую быстрым шагом колонну демонстрантов и выходит на Крымский мост. Надо больше спортом заниматься. — У нас здесь столько талантов, — сказала Альбина Трофимовна. И, должно быть, это же нетерпение испытывали Лагоденко, Ремешков и Саша Левчук, который, бодро прихрамывая, шагал впереди всех и не желал отставать, и другие его друзья, что шли в многолюдной колонне по утренним отдыхающим улицам, шли на работу как на праздник, на воскресную экскурсию за город, — и ощущение веселой, дружной массы людей, связанных единым для всех и потому естественным, простым желанием труда, это ощущение было радостным и наполняло силой. — Обидел? — Ну да! Пустяки, конечно. — «Наш общий друг» измучил нас «большими ожиданиями», — отозвался Мак Вилькин и улыбаясь помахал Вадиму рукой.

— Вот видите, я не виноват. И вообще никто, кроме тебя, мне этого не говорил. — Так-таки ничего? — Нет. Чтобы прикурить, надо было вынуть матрицу клещами — она так и полыхала, обдавая жаром лицо.

Двести — триста экземпляров, больше незачем. Вадим усмехнулся: — Вы же пифии, все знаете. — Выверните наволочку наизнанку. Бюро ВЛКСМ 3-го курса». Волейбол утомляет, как не многие из спортивных игр. — Несется как паровоз! Я за ним, я за ним — куда там!.

То есть плеврит есть несомненно. Исчез куда-то и Сергей, и Вадим один вышел на лестницу курить. :

— Которые ты, кстати, не считаешь недостатками. Начались каникулы, не сулившие Вадиму особых радостей.

После этого открылась выставка художественной студии, в которой я занимаюсь. Были приглашены с других курсов, пришли и заводские комсомольцы; они терпеливо сидели на стульях, вполголоса переговаривались и почтительно поглядывали на эстраду.

Высокий, очень сильный… — прошептала Валя. Нет, он спрашивал не о том, о чем надо было спросить и о чем он хотел спросить.

Он взял ее под руку. И много раз ходил по этому переулку, возвращаясь с рабочей смены. Да, да! А ты слепой, ты… Ни одной девушке ты не можешь понравиться, потому что… вот ты такой. Возможно, что и с Сережей у него какое-то недоразумение из-за этой Лены. Вспоминать о прошлом они не любят, да и времени для этого нет. Он нам, я думаю, кое-что подскажет. Но Сергей нарушил свое слово, обманул меня и поставил в неловкое положение. Может быть, — быстро сказала Оля. Размашистая черная тень бежит за лошадью по земле. «Ну наконец-то правильная зима!» А Вадиму было не до снега и не до лыж. Смешной был старик, слезливый и сентиментальный. Он свеж, полон сил, спокойно курит и что-то негромко объясняет Рашиду: — Когда ты выходишь на мяч, ты выходи вот так… А Рашид, измученный, потный, с ввалившимися глазами, молча слушает его и кивает, ничего, вероятно, не понимая. Уйти с завода — значило перестать дышать. Громады стальных колонн изморозно светлели у подножий, а вершины их были невидимы. Теперь и он может быть нападающим. Если ты любил когда-нибудь, Вадим, ты должен понять. — Тебя вроде не ругали, не поминали. — Доктор. Он, например, не верил, что мы сможем построить метро. — Ей стало так плохо? — Ей будут делать операцию. — Куда ты идешь? — Куда? — Он задумался, потирая ладонью лоб. А разве так должно было быть? Разве его любовь — если она была настоящей любовью, мужественной и простой, той единственной, о которой столько написано и передумано на земле, — разве она должна быть помехой, мучительством? Где-то у старого писателя: «Любовь — это когда хочется того, чего нет и не бывает».

— Ты один, Сережа? Как твой грипп? — спросила она, кладя портфель. — Да у меня не выйдет. Скажите, а почему я вас на собраниях никогда не видела? Вы разве не в нашей организации? — Нет, Муся, я студент.