Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая на тему конфликты в трудовом коллективе

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая на тему конфликты в трудовом коллективе", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая на тему конфликты в трудовом коллективе" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И ты не спорь, он ограничен. — Ну, вот и пришли! Мама не спит, ждет меня. Почти год после победы над Японией прослужил Вадим в армии на маленьком, заброшенном в сопках забайкальском разъезде.

Лично для меня все его поведение с Валей только последняя черта на его подлинном портрете. Это было старое, но очень крепкое пальто: отец купил его еще на Дальнем Востоке. Но это одна статья. Почти год после победы над Японией прослужил Вадим в армии на маленьком, заброшенном в сопках забайкальском разъезде. По существу, у Вадима, когда он вернулся из армии, были лишь два близких человека: мать и Сережка Палавин. Вадим за четверть часа успел все обдумать и решил, что говорить он будет с места, чтобы видеть прямо перед собой членов бюро. — Она здесь. — Мы с Вадимом так замерзли, проголодались, а вы даже не пожалеете. А как же я буду петь? Ведь на той неделе репетиции к новогоднему вечеру, и вообще мой концертмейстер сказал мне категорически… Я даже не знаю… Вадим шел рядом с ней, все ниже опуская голову. Поужинаем все вместе, потом позанимаетесь. — Фокина! — спросил он негромко. Вот он и сам выбегает в коридор, что-то напевая и шлепая себя по лбу покрышкой от волейбольного мяча. — Вадим, а как ты написал? Применил герунд? — Только в первом упражнении.

Диспуты. Вадим поднялся и, взяв Сергея за плечи, толкнул его на кровать. — Я тебе говорю, что будет интересно.

Кажется, эти же самые парни стояли здесь и тогда, пять лет назад.

Верно же? — Факт! — подтвердил Лагоденко, наливая по второй. — Мне надо в один дом отдыха зайти, отцу позвонить в Москву.

Понял? А я, правда, много таких зубов пораскидал, черт меня… А теперь я не хочу… — Если ты в чем-то убежден, — разгорячившись, перебил его Вадим, — считаешь себя правым — надо доказывать, бороться! Ясно? А не бежать куда-то в глушь, в Саратов, помощником капитана! — Ха, бороться!.

Один том Вересаева уже вторую неделю. — Он равнодушен к советской литературе. И то нехорошо, и это не так, и нас, мол, на мякине не проведешь. Одним словом, я кончаю: если положение в обществе не изменится, то я лично не вижу большого интереса для себя в такой работе.

Народ есть! — Это интересно, — сказал Андрей. Он не мог, как другие, в последние минуты что-то читать, писать в конспектах, судорожно запоминать, спрашивать.

За столом возле кафедры сидели Кречетов, преподавательница западной литературы Нина Аркадьевна Беспятова и Козельский, с длинной трубкой в зубах, сияющий своим альпийским румянцем.

Не каждый может и учиться и заниматься общественной работой и «вокалом». Инженер, видимо, почувствовал облегчение. — А ты, Петр, напал на старика не очень-то честно, — сказал Сергей укоризненно. — Ведь как бывает, а? — заговорил он, усмехнувшись, и полувопросительно посмотрел на Вадима. :

— Так. 25 В марте институт одержал наконец трудную победу над «Химснабом». Там был большой луг, он изумрудно блестел под лучами заходящего солнца.

— Вот умница! Как, ты говоришь, его фамилия? Потом они пили чай — Люся отказывалась, но Сергей настоял на своем очень решительно, ему самому хотелось пить. — Кстати, он наш лучший резьбошлифовщик.

Она сейчас же сняла трубку. Ему вдруг стало так нехорошо на душе, так стыдно, точно он сам сделал что-то скверное.

Он был возбужден сегодня не меньше Рашида.

Тот говорил, что учительская работа — удел людей особого склада, ограниченных по своим творческим способностям. Дом новый, шестиэтажный, и квартира у нас лучше прежней, но мне очень жалко расставаться со школой и ребятами.

Всем хотелось попасть в сборник, а Сергею особенно.

Одни, наиболее терпеливые и дисциплинированные, сидели с тем выражением каменного внимания на лице, какое появлялось у них во время скучных лекций. — Что не метод? — Да вот — брать назад, перерабатывать не вовремя, срывать заседание. — У меня было такое впечатление, глядя на вас, — продолжала Марина игриво, — будто вы обсуждаете последний семинар по политэкономии. Если другим выступление Сергея показалось просто ошибочным или ловким, забавным, над которым стоило посмеяться, то Вадима оно возмутило. — Будь иначе, я бы его обратно у вас забрал. Вот он стоит перед дверью в шинели, в начищенных утром на вокзале блестящих сапогах, в пилотке, с чемоданом в руке — громко стучится. — А раны у меня были пустяковые, только крови много. Уловив паузу, когда Палавин набивал трубку, она плавно переключила разговор: — Кстати, вот Сережа заговорил об искусстве… Вы не видели, как Гарик сделал Леночкин портрет? Никто не видел, и все выразили желание немедленно увидеть. — А как же? Ясно! Наоборот, я тебе завидую. — У меня брат в Болгарии воевал, Джалэль-ака. Утро — это было самое мучительное время для него. Неужели она не понимает? Нет. — Он стоял, прислонившись к стене, и улыбался, глядя на Вадима. Он продолжал сидеть у стола, курил и, казалось, не слышал, что говорят о нем. А сам был весь потный, как рак, потому что старался изо всех сил. В следующий раз, я думаю, лучше будет. Этот вопрос сложнее. — Вот как? А все-таки, почему ты дуешься? — Я ни капли не дуюсь. — Андрюшка! — сказала Оля, трогая брата за плечо. — Ну хватит болтать, — строго сказала Шура, румяная от смущения. Больше ничего не сказали они друг другу в этот вечер. Валя встала, молча надела пальто. Так что сцены у фонтана ни к чему, — сказал Вадим и рассмеялся. Студенты, сидевшие сзади, конечно, повскакали с мест, и получился веселый переполох. Вода была черной, тяжелой и в стелющихся клубах пара казалась кипящей. — Когда я уже окончу институт и уеду на Сахалин.

Звони, слышишь? — Она заглянула ему в глаза, на этот раз строго и настойчиво. Можно было побежать не по тротуару, а по проезжей части и догнать ее очень быстро.

Кузнецов… Какие списки?. Вот она, встреча! Он будто чувствовал, что это должно случиться сейчас. Вот он стоит перед дверью в шинели, в начищенных утром на вокзале блестящих сапогах, в пилотке, с чемоданом в руке — громко стучится.

Вадим, ну что за характер у человека? — сказала она тихо и с горечью, повернувшись к Вадиму. Ему явственно кажется, что он спускался по этому эскалатору совсем недавно — неделю назад, вчера. :

Вы куда направитесь? — Мы за реку, на Татарские холмы, — сказала Оля.

Ведь он талантливый человек? — Да, он очень способный. Дни у нас теперь горячие… Видите плакат? — Кузнецов указал в окно с видом на заводской двор. И Петр, и Маринка, и я, и миллионы других людей очень хорошо помнят «все это».

Они группами останавливались перед «молнией», читали вслух, громко и одобрительно смеялись.

— Перчатки? — спросил Вадим. Вадим в общем понимал причины этой перемены. — Какую? — Да вот: пройтись с коллегой-профессором, поговорить о судьбах науки… Верно? — Нет, — сказал Вадим сухо. Москва стремительно разрасталась, перепрыгивая через свои прежние границы, и не только на запад, а во все стороны, и это удивительное смещение окраин наблюдалось повсюду. Я, говорит, предъявлял к вам, конечно, недопустимо высокие требования. Он говорит, что летом поедет с диалектологической экспедицией на Южный Урал и на обратном пути приедет к ней на станцию. — Доброе утро, Вадик! Ты уже готов? — Я давно готов. Я серьезно говорю. — Я не слепой. — Ты отвечаешь, как на пресс-конференции. — Мама! Ну, до свиданья! — сказал Вадим, шагнув к матери, и остановился. Крезберг послушно пересел к столу, поставив свой портфель на пол, как ставят чемоданы. Попутно вы будете приобретать фактические знания, пополнять свой багаж. Они же сегодня потепление обещали. В общежитии у него были два пружинных эспандера и гири, и он занимался ими каждое утро, а потом обтирался холодной водой. Вадим сделал вид, что ничего не заметил. С ним бы мы всегда договорились, — сказал Балашов, вздохнув. Через десять шагов он вспомнил, что не получил газеты, но продолжал идти от киоска прочь… Вдруг его кто-то окликнул сзади: — Вадим! А Вадим Петрович! Товарищ Белов! — Голос был женский, веселый.

Он вспоминал ее не на новогоднем вечере, а на лыжах, в сереньком свитере и большой пыжиковой шапке, с белыми от снега ресницами.

Я вообще ведь очень здоровая. А по вечерам там было полным-полно козодоев, они пищат, как цыплята, и страшно рассеянные… — Ой, куда же мы зашли? Это Бездонка! — воскликнула вдруг Оля, останавливаясь.

По Калужской везли огромный серебристый аэростат, он чуть колыхался и был похож на фантастическое животное. А армия сражалась далеко на северо-западе, за тысячи километров от среднеазиатской столицы… Вадим поступил на чугунолитейный завод на окраине Ташкента. :

— На работе. — Хорошо! — Он вскинул голову. Он перетащил «молнию» к батарее, чтобы она быстрее сохла.

Ночью весь завод был во мраке, ни одного освещенного окна — идешь в перерыв, только изредка цигарка мелькнет. Муся толкнула дверь и вошла, следом за ней Вадим. Четыре года не видал.

Но суть не в том. Даже только прийти — вот к тебе… Ведь я, Вадим, все-таки, хоть и есть во мне эгоизм, человек общественный, я не могу жить без людей, без коллектива.

Человек он все же не потерянный, я думаю… Так мне кажется, во всяком случае… — Спасибо, — сказал Палавин. — Федор Иванович, — настойчиво перебивал Вадим, — значит, все еще ничего определенного? — Да видите, голубчик, я полагаю — плеврит. Но в троллейбусе, который идет от библиотеки до Калужской четверть часа, мысли о завтрашнем дне накинулись на него, как стая гончих, спущенная со своры. — Как твой реферат, Дима? Идет? — спросил Сергей, как только Вадим вошел в комнату. Бражнев замер на корточках, с нелепо вскинутыми руками. Он был комиссаром дивизии на колчаковском фронте, воевал на Кавказе, участвовал в ликвидации Врангеля. Вот ее не было здесь, и ему стало скучно, а он не умел заставлять себя веселиться. — Правильно, — говорит Вадим упавшим голосом. — Довольно! Ш-ш… — прошептал он. Он не написал еще ни одной строчки самого реферата — до сих пор перечитывал Пушкина и Лермонтова, читал других русских писателей того времени: Карамзина, Марлинского, Одоевского.

Эта повесть очень походила на талантливое произведение и в то же время была насквозь бездарна. Козельский спросил неожиданно: — Хотите кофе? — Нет, Борис Матвеевич, спасибо. — Профессор, мы же говорим о реализме! — А Диккенс? — Диккенс явился позже.