Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая лизинг и его развитие в россии

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая лизинг и его развитие в россии", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая лизинг и его развитие в россии" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Это, я тебе скажу, очень интересно. » По дороге Вадим спросил у Лагоденко: — Как твоя тяжба с Козельским? — Что? Ах, это… Давно уже выковырял из зубов.

В лесу пахло прелью и талой водой. Окончился рабочий день, и его друзья идут на отдых по домам, в читальни, в кино. Глядя мимо него, Палавин кивнул. Вадим засыпает с радостным ожиданием утра. Только… — Спартак взглянул на часы. — Мне просто жалко, что вы чахнете в такие дни в городе. — А что, собственно, я должен делать? — Ничего ты не должен! И вообще вы правы, все вы правы тысячу раз! Но дело, по-моему, не в том, чтобы трахнуть человека по голове — пускай даже за дело — и спокойно шествовать дальше, оставив человека на произвол судьбы. — И вообще все это… как-то… — Мак умолк в замешательстве и вздохнул. И поэтому тебе в любви не везет, — верно, Вадим? Мужчина должен быть сухопарым. Нет, нет, я тебя не виню. День начинался с насморка, кончался головной болью. До двенадцати лет я ведь по улицам гонял, без отца, без матери рос. Лена взяла Вадима под руку и заговорила громким, энергичным голосом, так что слышно было всему переулку: — Я утверждаю, — вот слушай, Вадим! — что и Репин и Семирадский были одинаково счастливы, потому что оба они испытали счастье художника, закончившего творение.

И сейчас же вспомнил, сколько раз бывал он с Леной вдвоем и они говорили о чем угодно, но только не о реферате. И все же… Сережка такой человек, что от него всего можно ожидать.

Полночная Москва, необъятно раскинутая перед Вадимом, была теперь городом огней.

— Сережа, бросьте шутить! Нельзя шутить целый вечер. — Вот видите! — произнес Козельский, откидываясь на спинку кресла. — Минутку… Боря! Слышались смутные голоса далекой, большой квартиры, вероятно полной людей.

Я написала ему письмо.

Вполне. Дай журнал, сомнешь… А почему бы не Палавин? Он кончает сейчас работу о Чернышевском, говорит, через два дня принесет. — В темпе, ребята, в темпе! — шепчет Бражнев. Черный, как туча, сразу видно — засыпается. Оля останавливалась все чаще. По другую сторону Козельского сидел Сизов и о чем-то беседовал с незнакомым седым мужчиной в золотых очках, вероятно представителем министерства.

Увидев Вадима, Оля обрадовалась: — Наконец-то! Андрей меня совсем забросил, а я тут никого не знаю.

Затем сам Каплин выдвинул Палавина, и его поддержала Камкова. Читал, одним словом. — Уф!. — Ах, вот что! На заводе-то я бывала.

И Палавин действительно сумел «подружиться» с Козельским, но дружба эта продолжалась недолго. — Знаешь, ты сегодня ужасно скучный и неоригинальный. :

Печку хоть растопил? — Растопил, растопил, товарищ начальник! Зайдя в дом, Оля позвала Вадима в столовую смотреть какие-то цветы.

— Кукушка? — машинально переспросил Вадим. Никакого сна нет. Ведь здесь живет Лена, здесь она завтракает по утрам, торопясь в институт и поглядывая на эти часы в круглом ореховом футляре, и вечером сидит за чаем, и лицо ее — смугло-розовое от абажура, здесь она играет на пианино, читает, забравшись с ногами на диван — вот так же сидит она в институте на подоконнике, поджав ногу… И Вадиму никуда вдруг не захотелось уходить отсюда — зачем этот глупый театр, что в нем? — он с радостью отдал бы оба билета Альбине Трофимовне, лишь бы остаться здесь, побыть хоть немного с Леной вдвоем.

Кому это нужно, я спрашиваю?. Вадим сам чувствовал усталость, но, странно, чем больше он уставал, тем легче, веселее ему работалось.

Подошла Ирина Викторовна и сказала, что Сережа еще в постели, сейчас подойдет.

Или пришел полюбоваться, как без него, незаменимого, проигрывают? Ну что ж, пусть любуется, как без него выиграли». В горне лежали оранжевые стальные матрицы, их раскаляли для слесарной доработки.

А не зря ли открыл он эту шумную кампанию, которая взбудоражила уже весь факультет? Может быть, надо было последний раз поговорить с ним один на один? А может быть, он вообще ошибается в чем-то.

Случай, видимо, щекотливый… Спартак раздумывал минуту, исподлобья поглядывая то на Палавина, то на Вадима. — Я его тоже об этом спросил: «Мы, говорит, с вами спорили на литературные темы, и это вполне естественно. — А все-таки я вас поймал! — бормотал он смеясь. Ты помнишь, как он сдавал историческую грамматику? Наш старик глаза вытаращил. Ему захотелось теперь вернуться обратно, в аудиторию, где шел интересный и увлекший его спор, но нелепое, ложное чувство неловкости удерживало его, и он знал, что не вернется. Человек он, по моему, очень способный, но, верно, трудный, часто и заносчивый бывает, и грубый, и, как говорят, от скромности не умрет. И делал главный упор на менее существенные стороны предмета… Да… Но мне кажется, говорит, что наши разногласия были здоровыми, рабочими разногласиями, которые многому научили и вас и меня и ни в коей мере не могут нас принципиально поссорить». Там один слесарь есть, Балашов… Петька, да ты спишь! — Нет, Андрюша. Оказывается, она второе упражнение не знала, как писать. Густо шел снег. Он говорил об этом часто, потому что… ведь мы были с ним близки, понимаешь… Это еще тогда, в первое лето.

Но тот посетитель, которого он ждет, может явиться и до трех часов, и в часы приема, и глубоким вечером. Мальчишки подкатывали вплотную и прямо перед их скамьей со старательным скрежетом делали крутые повороты.

— У меня четырнадцатого экзамен… Сергей, казалось, забыл о ссоре. Она сняла с головы шапку и вытерла лоб. — Все вы обещаете, знаем! — говорил при прощании Пашка Кузнецов, слесарь из инструментального.

И я — на особой должности «друга детства». Он увидел ее издали — она шла ему навстречу в темной шерстяной шапочке, в длинном черном пальто, из-под которого белел халат. :

Торопливо и деловито, похожие этой деловитостью один на другого, пробегали по двору из цеха в цех люди.

Целый час потеряли. Посмотрим, кто из нас добьется большего: Андрей, безгрешный, как святая Цецилия, или я, с тьмою недостатков. А химики почему-то не берут его и только растерянно на него смотрят… Вадим выбегает к сетке.

Солохин обрадовался, узнав, что комитет комсомола решил ему помочь, и показал макет своего приспособления.

— Как? Как вы сказали, Базиль Адамович? — спросил Палавин, удивленно подняв одну бровь и опуская другую. Впрочем, за последние годы каждая весна казалась необыкновеннее предыдущей. Рассказ так и назывался: «Задание». — Жаль, что ты не пришел раньше, тоже послушал бы. Вот я, например… — За себя спокоен, — подсказал Андрей, подмигивая. — Ты удивляешься? Вот так получилось… Она работала штамповщицей в заготовительном цехе. — Теперь следующее: у нас сегодня собрание НСО, оперативное. Касаясь плечом Вадима, Лена разглядывает в бинокль ложи. Решив разыграть приятеля, он спросил громко: — А что ты, Сережа, интересуешься? Ты-то в сборник не попадешь! — Это почему? — насторожился Сергей. По моему, он врет. — Заладила тоже: «счастлив, счастлив»! Надо выяснить сперва, что такое вообще счастье. Он вдруг потерял всякий интерес к поездке, сидел сгорбившись, уставив глаза в кожаную и широкую, как чемодан, спину шофера. Их встречает мать Сергея, Ирина Викторовна. Кто-то из девушек протянул ему большой ломоть хлеба с маслом и с толстым кружком колбасы, и Вадим вдруг почувствовал, что он голоден.

А так как завод я знаю, то все изменения, которые произошли за это время, сразу бросаются мне в глаза. Закрутила, отнесла в сторону новая жизнь, новые интересы, а главное — это жестокое московское время, которого всегда не хватает.

Еще раз повторю: я всячески приветствую работы о произведениях современности, но серьезная работа в этой области вам еще не под силу. — И так мы никогда не встретимся, — говорит Вадим, усмехнувшись. — Спасибо… Он часто к тебе заходит? Вы, кажется, друзья детства? — Да, еще со школы.

— А какой же у тебя смысл? — Какой! Да вот… — он неопределенно развел руками, — цех, вообще… описание. Нет, он, кажется, не очень старый. Они постояли некоторое время молча, потом Рашид взял Вадима за руку и они перешли в соседний зал. Здесь, на набережной, людей меньше, говорят они тише и ходят все больше парами. Дома утопали в густой сумеречной синеве, и небо над ними, чистое и промытое почти до цвета зелени, уходило ввысь ровно темнеющим пологом. :

Но для того чтобы знать людей, понимать их, надо обладать способностью перевоплощения. — Ведь как бывает, а? — заговорил он, усмехнувшись, и полувопросительно посмотрел на Вадима.

А так было очень скучно. Вадим задал первые необходимые вопросы: — Кто уже ответил? Ответили Левчук, Ремешков и Великанова. Так намечалось, а может, что-либо изменится… Вадим долго издали наблюдал, как менялось лицо Сергея, приобретая выражение все большей озабоченности и напряженного интереса.

Вадим никогда не видел ее в таком волнении, она чуть не плакала. — Белов здесь? Выйди-ка на минуту! Вадим оделся, уложил спортивные штаны и тапки в чемоданчик и вышел в коридор.

— Дополнительные вопросы задают? Задают. Герои его, бывшие в первых главах жизнерадостными, энергичными людьми, превратились вдруг в каких-то бездарных истуканов, которые не желали двигаться, туго соображали, говорили пошлости… Вот и сегодня он просидел над бумагой до полудня и, кроме двух абзацев, в конце концов перечеркнутых, и галереи чернильных уродцев на полях, ничего не создал. — А с Козельским, видите ли… В феврале состоится ученый совет, там у нас с ним будет серьезный разговор… А вы, Белов, не выступите от студентов третьего курса? Вы будто грозились на собрании. Вокруг была плотно крутящаяся снеговая тьма без проблеска. И очень удачно. В зале зазвучали протяжные болгарские песни, потом веселые русские, закружились в стремительном пестром переплясе танцоры. Хоть и девушку можно. Дальние дома были в тумане, и улица казалась бесконечной. В квартире, очевидно, все заснули и выключили радио. Привет ей… — Голос его тоже перебивался какими-то другими голосами, смехом. — Зачем вдвоем? Пусть спит на моей, а я на ящике. — В выступлении Палавина была, я бы сказал, обычная его «палавинчатость». — Оттого ты такой скучный? — спросил Спартак. Кто-то захлопал в первом ряду. Пустая домашняя комната пугала его. Глядя со стороны на эту молчаливую, сосредоточенную пару, усердно выделывающую самые замысловатые фигуры, можно было подумать, что они целиком поглощены танцем и забыли обо всем на свете… Потом на середину комнаты выбежал Рашид Нуралиев и начал танцевать какой-то странный, медленный восточный танец, и все стали в круг, хлопали и дружно кричали: «Асса!.

— Слушай, мы все понимаем, — сказал Спартак спокойно. — Я имею больше прав выступать, чем ты… — Никаких прав ты не имеешь! — Больше, — повторил Палавин.