Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Курсовая и работа приобщение к чтению

Чтобы узнать стоимость написания работы "Курсовая и работа приобщение к чтению", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Курсовая и работа приобщение к чтению" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И так не бывает, нельзя, понимаешь? — Она говорила все это шепотом и так мягко и убеждающе, словно разъясняла что-то ребенку. Затем он простился и вышел из комнаты.

А как ты себя чувствуешь? — Он старался говорить громким и бодрым голосом и что-то делать руками. Я не поверил. А вам тем более будет трудно. Она нравилась Вадиму — тихая, стройная девушка с тяжелой смоляной косой, но она уводила от него Спартака, может быть, и не она, а та жизнь, которая пришла с ней, новая, сложная и еще далекая от Вадима. Он вспоминал весь тот снежный и странный день, и чем дальше этот день отодвигался назад, тем ярче были воспоминания, ярче и неправдоподобней. Да, я признаю, что книга о Щедрине — моя неудача. Тонкие, обнаженные до локтей руки ее пахнут сладко и нежно, каким-то душистым мылом. И молодежь чувствует это. Эта площадка счастливая. Среди зрителей Вадим увидел нескольких девушек и ребят с завода — он сразу не узнал их, одетых в нарядные платья и праздничные костюмы. Вот тут я набросал кое-что о нашей работе на заводе, ты посмотри, — он дал Вадиму блокнот. Видишь ли, он что-то последнее время занесся — да, да! На самом деле решил, что он, понимаешь ли, пуп, как говорится, земли… Вадим иронически усмехнулся, но промолчал. Большинство собрания проголосовало за выговор.

— Он вздохнул и рассмеялся, качая головой. Голые деревья тихо шумели на ветру в пустом сквере. А теперь уже Пушкина читает, Горького. Он не терпит ничьих советов и замечаний, каждое свое решение считает окончательным и безусловным.

— Не забыли? — Как видите, Борис Матвеич.

Я им очень благодарен, безусловно. С первых же секунд начинается небывало стремительная игра. Опять он художник-оформитель, старательный и безотказный, но всего-навсего оформитель… Ребята сидят сейчас в парткоме, советуются, спорят, составляют разные планы и принимают решения, а он лежит на полу и рисует буквы.

— А почему вы вовремя не ремонтировали второй штамп? Вы же сорвали… — Не надо брать меня за горло, — устало повторил Ференчук и покачал головой.

Ему хотелось сейчас же, не мешкая, попрощаться и уйти, но это тоже было неудобно. Вообще во всем люблю полновесность. У нас, студентов, не так-то его много… Я кончил, товарищи… Сергей сел, с решительным видом засовывая блокнот во внутренний карман пиджака.

— Вадим с удивлением прислушивался к собственному голосу, который казался ему неузнаваемо громким и торжественным.

Вадим сразу не нашел ворот и долго плутал по больничным дворам, которые соединялись один с другим. Я совершил ряд ошибок в своей преподавательской работе и ухожу из университета. — Лучше эта крайность, чем обратная! — Нет, не лучше! Это опасная, это вредная крайность! — взволнованно и сердито заговорил Федя Каплин, подступая к Лагоденко.

Никаких! У вас нет фактов. Вдруг помрачнев, Вадим медленно спускался по лестнице, и ему уже ничего не хотелось: ни идти в кино с Леной, ни сидеть на бюро, которого он ждал сегодня с таким нетерпением… Заседание бюро происходило в помещении факультетского комитета комсомола, на втором этаже. :

Он смотрит на лица поющих, на эти разные лица разных людей, которые сегодня одинаково озарены розовым, солнечным светом знамен и опалены весной, — и вдруг с необычайной ясностью, всем сердцем понимает величайшую правду этих слов, которым вторит «весь шар земной».

По ходу дела. — В ранних стадиях необходима резекция легочной доли. К девяти часам утра весь курс — около полутораста человек — собрался перед зданием института.

И Палавин сел на свое место, глубоко и с удовлетворением вздохнул и принялся набивать трубку.

Она мне очень понравилась. Ему нравилось, как она разговаривает с братом, и вообще нравилась ее речь, юношески серьезная и оттого чуть-чуть наивная.

Наконец он закуривает. — А Достоевский говорил, — заметил Мак, — что человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько и несчастья.

Вадим закуривает, а Андрей снимает очки и делает вид, будто поглощен их протиранием.

Он молча и независимо шагал рядом с Вадимом и долго не решался вступить в разговор. — Я люблю сыр, чтоб в два пальца толщиной. Полночная Москва, необъятно раскинутая перед Вадимом, была теперь городом огней. Догадался бы встретить. Пока он в Москве, она не уедет. Пристально и внимательно оглядывал он эту комнату с нежно-сиреневыми обоями и легким, как облако, розовым абажуром над столом, тяжелый буфет, пианино, на котором выстроилась целая армия безделушек и лежала заложенная ленточкой книжка в старомодном, с мраморными прожилками, переплете — Вадим издали прочитал: Данилевский. — Да, Сергей тоже это заметил, — повторила Лена. Волосы причесать он забыл и с насупленным, злым лицом и взлохмаченной шевелюрой стал вдруг похож на смешного, обиженного мальчика. Радио объясняло этот внезапный прилив тепла вторжением «масс воздуха с южных широт» и каждый день горделиво высчитывало, сколько десятков лет не наблюдалась этой порой в Москве подобная температура. — А ты, поэт великий, опять норму не даешь! Прошлую неделю было выправился, а теперь снова здорово? — А я, может, в многотиражку пойду работать, если хочешь знать… — проворчал Батукин. Молодежь тебя угощает. — Я не люблю только, когда меня гладят против шерсти. Пусть Вадик занимается пока один, потом они будут продолжать вместе. Но Вадиму казалось, что все недостатки происходят от одного, главного — от руководства. Ну-с, дальше… Кречетов ведет спецкурс по Пушкину. — Что за мерзкая привычка бросать где попало! Сколько раз тебе говоришь, говоришь — горох об стенку. Не уподобляйся, пожалуйста, своему циничному Петьке. Теперь ты понял? — Я понял. — И здоров же ты стал! Нет, ты смотри, какой здоровый! Отъелся на армейских харчах, а? — Да и ты не из тощих.

— Нет. — Ты будешь? Да зачем тебе? — изумленно спросил Палавин. — Ты споришь, а я доказываю. Но теперь, говорит, я попал в затруднительное положение.

И все сразу притихли: просто потому, что когда говорил Лагоденко, все равно никого больше не было слышно. Он взял ее за руку и сказал как можно мягче: — Леночка, ты мне напомнила сейчас знаешь кого? Ирину Викторовну. Это страшно, вы понимаете? И я, упрямый человек, чувствовал иногда, что теряю веру в себя.

— Нина права, если она хочет взять работу, чтобы доделать ее, и ничего страшного тут нет. Он ничего не записывал и, прищуриваясь от трубочного дыма, все время смотрел на Сергея, стоявшего за кафедрой. — Так вот, изволь вступить в члены общества, тогда и будешь говорить. Зевал. Отовсюду слышны песни, поют их на разных языках, под музыку и без музыки. :

— Не зачетку, а зачетную книжку. У него было много друзей на заводе, и когда Андрей уходил на учебу, ему казалось, что он обязательно будет продолжать эту дружбу, ни за что не оторвется от ребят, с которыми прожил тяжелые годы войны.

Подбородок у нее тоже был острый. Нас бросили на север, к Комарно, а в это время Третий Украинский завязал бои в Будапеште.

А несколько часов назад мне стало известно еще об одном неблаговидном поступке Палавина.

Изумительно! Что там театры! Я убежден, голубчик, что хоккей и футбол — это балет двадцатого века. — Правильно, Андрюша. Я давно хотела работать в харьковском институте. — Слова? Да, тебя трудно убедить словами, трудно припереть к стене. Мы с Сергеем побежали туда, он упал и рассек себе руку ржавым железом. Лесик подходит к ним с аккордеоном, на ходу подбирая мотив. И ты туда же? К Борису Матвеичу, да? Вот так совпадение! — И сразу настороженно: — А ты что, в гости или как? — За книжкой. В три часа дня бригада Вадима первой закончила свой участок. Говорил он долго и, видимо, с удовольствием, пересыпая свою речь острыми шуточками, которые понемногу развеселили аудиторию. Я написала ему письмо. Он узнал большелобое угрюмое лицо Достоевского. Это была ошибка, но тогда мне так показалось. Громче всех, конечно, «лирическое сопрано» Лены Медовской: В первые минуты Бог создал институты… Лена в голубой шелковой кофточке, лицо разрумянилось, и пепельные волосы, поднятые сзади и обнажившие незагорелую шею, светятся на солнце и кажутся золотыми. Будешь отвечать? Палавин отрицательно покачал головой. — Ну да, — бормочет Вадим глухо. Наконец явилась команда химиков. Андрей Сырых продолжал выжимать победу. Девушки считали Лену легкомысленной и недалекой, но к их мнению Вадим относился критически.

Через секунду сойдутся они — и оборвется хриплая русская брань или пронзительный крик мусульманина. Так же как Вадим, Лагоденко и много других юношей и девушек, учившихся теперь в институте, Рая прошла фронт — четыре года отняла у нее война.

Поступил подло. У Вадима осталось неприятное, тревожное чувство после разговора с Козельским. Гений или талант, что-нибудь одно. Спартак, Марина и Горцев стояли за выговор; Нина Фокина — четвертый член бюро — требовала строгого выговора.

А капитан их, Моня, курчавый, черноволосый детина не меньше двух метров росту, бил, кажется, с обеих рук… И вот команды вышли на площадку, прокричали «физкульт-привет!», судья дал свисток и игра началась. Это было странно похоже на приподнятое нервное состояние перед экзаменами. Сейчас, например, уже не вспомнить, что они делали после этой встречи на лестнице, о чем говорили. :

Андрей Сырых продолжал выжимать победу. Ведь как он мечтал сначала в эвакуации, а потом в армии об этом мирном рабочем столе, о книгах, о тишине секционного зала — обо всем том, что стало теперь повседневной реальностью и буднями его жизни! Уже ко второму курсу это ощущение полноты достигнутого счастья сбывшейся мечты стало тускнеть, пропадать и, наконец, забылось.

— В понедельник будет контрольная, — сказала Люся, — если я завалюсь, меня до экзамена не допустят. — Не забыли? — Как видите, Борис Матвеич.

Тем временем судьи осматривали площадку, где должна была происходить игра, и вымеряли специальным шестом сетку.

Потом он понял, что по-настоящему любит ее только бедный юноша, аптекарь, который стоял все время в стороне и молчал. Когда рупор исчез и раздались аплодисменты, из-за занавеса вышли улыбающиеся Лесик и Палавин и, раскланиваясь, указывали друг на друга. Она стала похожа на десятиклассницу. Отец и Андрей очень довольны. Завтра отдам, Девчатам конфеты, а Лешке фотобумаги купил, сатинированной, он все искал. — Козельский лукаво и многозначительно посмотрел на Сергея и подмигнул Вадиму. Ровно в семь они выйдут из ворот, будет еще темно, как ночью, безлюдно, и на шоссе будут гореть фонари. — Что вы! — Он засмеялся. — Какая же? — Я хотел бы встретиться с вами, когда вы вернетесь в Москву заслуженным человеком. Сергей усмехнулся и встал с дивана. И надо было к тому же, чтобы реферат «вышел за рамки». — Просто так, — сказал Вадим. — Салазкин, прикройся на минуту. Потом он выпрямился, опустил руки под стол. Возьму, что ли, Маяковского». И посторонним находиться здесь тоже нельзя. — Я, Михал Терентьич! Хотел узнать — здесь ли вы, — сказал Андрей смеясь, — помню: «папаш» не любите, без требований гоняете! Сейчас забегу к вам… Ребята, идите, я вас в цехе найду! Еще на первом этаже, когда поднимались по лестнице, слышно было тяжелое гудение работающего цеха.

— Видишь, катается… Ну вот и мое имение! Они поднялись по высокому крыльцу на пустую застекленную веранду со следами валенок на полу, образовавших мокрую дорожку, с кучкой наколотых дров возле бревенчатой стены и прошли в дом.