Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Как написать реферат по истории правильно образец

Чтобы узнать стоимость написания работы "Как написать реферат по истории правильно образец", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Как написать реферат по истории правильно образец" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Однажды Андрей сказал Вадиму: — Слушай, тебе, может, надо что по хозяйству? Может, постирать или что?. — Не забыли? — Как видите, Борис Матвеич.

— Козельский помолчал мгновение, пригладил ладонью свои и без того гладко зализанные волосы и, вздохнув, сказал негромко, но с чувством: — Наука — это труд, напряженнейший ежедневный труд. — Пиво за мной. Как много рассказано в этот вечер и как мало! Разговор будет продолжаться завтра, и послезавтра, и еще много дней. Ваши товарищи правильно заметили: не может быть в поэзии «цеха вообще» и «описания вообще». Инженер, видимо, почувствовал облегчение. Нет, он издали разбегается, уверенно прыгает, сильным стригущим движением ног в воздухе подбрасывая себя еще выше, — и неожиданно на лету переворачивается и бьет в левый угол. Далеко за деревьями кричали галки. А это восковое дерево, над которым мой брат издевается. Нас бросили на север, к Комарно, а в это время Третий Украинский завязал бои в Будапеште. А армия сражалась далеко на северо-западе, за тысячи километров от среднеазиатской столицы… Вадим поступил на чугунолитейный завод на окраине Ташкента. Ну-с, дальше… Кречетов ведет спецкурс по Пушкину.

Рылеева он как раз знает… — А я тебе говорю! И не спорь! — яростно шептала Люся, вцепившись в Вадимову пуговицу и дергая ее при каждом слове.

— Не надо, Вадим! Мы же друзья, правда? — Конечно, друзья, Леночка… — Ну вот, а это… это другое.

Ведь он из каждого из нас умел извлекать пользу для себя. Он видел, как мама шутила и улыбалась через силу и, вдруг побледнев, начинала негромко кашлять, а потом лежала мгновение с закрытыми глазами.

И одновременно решится вопрос о персональной стипендии.

— А у вас есть общежитие для молодых рабочих? — спросил Сергей, вынув свою записную книжку и подступая ближе. Надо спать, а не говорить. Девушка взглянула на сохнущую «молнию» и радостно сказала: — А мне как раз вы нужны, а не Кузнецов! Мне сказали, что вы в редакции, но там заперто.

— Может, в Нескучном гуляет. — Ты действительно что-то… — Да бросьте вы! — вдруг сердито отмахнулся Сергей. — Да, да. По ходу дела. — Знаю, — сказала Оля тихо, — в Троицком лесу.

— У меня мама заболела. «Зачем он здесь? — мельком удивился Вадим. Возле барьера выстроилась очередь студентов, обменивавших книги; какой-то аспирант пытался получить без очереди, какой-то первокурсник робко пропускал всех вперед себя.

Он был у Лены однажды по делам стенгазеты. — Как? Как вы сказали, Базиль Адамович? — спросил Палавин, удивленно подняв одну бровь и опуская другую. :

Может быть, ты сможешь помочь как-нибудь, посоветовать… Я думал, ты уж не работаешь здесь. — Что? С мамой? — спросила она испуганно, мгновенно изменившись в лице.

— А я тебя предупреждаю, что буду говорить не только о Валентине. У нее были внимательные, большие глаза, такие же синие, как у Андрея. Это очень важно.

— Но это слишком серьезно. Через час, утомленный всем виденным, он выходит на своей любимой станции. Вадим увидел вдруг Мусю — диспетчера цеха Она подошла к нему, осматривая его с ног до головы, и, поздоровавшись, спросила удивленно: — А вы… вас тоже пригласили? — Да, конечно, — сказал Вадим, улыбнувшись.

— Сережа! — сказал Саша, подойдя к брату.

Да, кстати: ты знаешь, что моя тургеневская статья будет напечатана? — Нет. Были все старые школьные друзья из нашей компании.

— А ты, пожалуйста, ничего у меня больше не проси! И делай свой свитер где хочешь! Сергей не ответил и продолжал с аппетитом есть котлеты, густо намазывая их горчицей.

Но мяч уже у химиков, черная голова Мони возносится над сеткой — сейчас будет бить!. — Давай, Нуралиев, давай! С твоим ростом можно гвозди вбивать. — Перестань, черт же… Андрей встал и попрощался. Вдруг он вскинул трубку мундштуком вверх и выпрямился. — Это Вадим, ты знаешь его по моим рассказам, — говорит Сергей. — Доброе утро, Вадик! Ты уже готов? — Я давно готов. Андрей не успевал отвечать на все рукопожатия и приветствия, не успевал знакомить старых друзей с новыми. — Ну? — нетерпеливо спросила Оля. А ты карикатуру будешь рисовать. Он должен был молчать. Рояль был закрыт, стол убран, и горела одна уютная настенная лампочка с матовым абажуром в виде лилии. Они оба были как будто растерянны, без конца повторялись, нерешительно и не по существу спорили друг с другом. Серьезно, Вадим, приезжайте! И папа тоже спрашивал: почему это Вадим больше не приезжает? А то ведь… — Оля запнулась и добавила тише: — Мы, наверно, встретимся с вами только на вокзале, когда Андрюшка вернется. — С чего бы это веселье? У столика появился вдруг Алеша Ремешков, которого все называли Лесик, — долговязый кудрявый парень, весельчак и острослов с третьего курса. — А что, собственно, я должен делать? — Ничего ты не должен! И вообще вы правы, все вы правы тысячу раз! Но дело, по-моему, не в том, чтобы трахнуть человека по голове — пускай даже за дело — и спокойно шествовать дальше, оставив человека на произвол судьбы. Некоторое время он неподвижно сидел на кровати, потом медленно поднялся и почему-то на цыпочках подошел к дивану. — Наконец-то она снизошла! Вот увидишь, тебе понравится. — Ну, как дела, Игорь? — спрашивает Вадим улыбаясь. В волосы и за воротник его набился снег. Сизов направлялся в Москву для поступления в только что созданный Институт красной профессуры. После секундной паузы он произнес с оттенком язвительности: — Русская литература достаточно грандиозна, она не нуждается в подпорках. Ладно. Кто-то разучивал на рояле гаммы, и они тоже напоминали весну, звон капель на подоконнике… — Да-да? — Здравствуйте, Борис Матвеич! С вами говорит Палавин. — Выверните наволочку наизнанку. Поднялся суровый слесарь Балашов и сказал решительно: — Валентин Батукин парень способный, это видно. — Это не важно.

— Потерпите, узнаете… Все понемногу вышли из аудитории. Все равно мимо идти. Вадим почти не спрашивал ни о чем и только молча и с удовольствием слушал ее восторженные рассказы о том, как они жили в лесу, в палатках, и какие там были веселые студенты и интересные профессора, ботаники и зоологи, а в июне было много комаров, но потом они исчезли и появились грибы.

Он выключил радио, оборвав на полуфразе медовый тенор Александровича. — Это изолятор поставить — научишься, а книги писать разве научишься? Тут учись не учись, а все равно гений нужен. Вадим и Сергей прошли к окну и сели рядом с Петром Лагоденко, тоже третьекурсником — приземистым смуглым крепышом сурового вида, одетым во флотский клеш и фланельку.

Все уже усаживались за стол, и кипела та шумная суетливая неразбериха, когда одному не хватает стакана, у другого нет вилки, третьему не на чем сидеть, и он садится с кем-то на один стул, и после первого неудачного движения оба летят, под общий хохот, на пол… — Явление десятое, те же и Вадим Белов! Где музыка? — закричал, вскакивая с места, долговязый Лесик. :

Волосы причесать он забыл и с насупленным, злым лицом и взлохмаченной шевелюрой стал вдруг похож на смешного, обиженного мальчика.

Но при чем тут формализм? Где низкопоклонство? А вспомни мою работу о Достоевском: я писал о влиянии Достоевского на всю мировую литературу.

Четыре года не видал. — Ну, скоро? Елка! — с нетерпением покрикивал Андрей, разъезжая по дорожке перед домом.

На следующий день Рая еще до лекции встретила Вадима в вестибюле и спросила у него, знает ли он такую Валю Грузинову? Вадим знал такую. Ну почему, как по-твоему? Почему?» Больше всего его раздражало то, что мать через три года после его возвращения из армии как будто совсем забыла, что он прошел фронт, видел столько страшного и жестокого, что он стал на войне настоящим мужчиной и знает о жизни такое, что ей и не снилось. Когда Вадим кончил, Спартак возбужденно повернулся к Палавину: — Ты будешь еще говорить? Тот поднял лицо и, глядя куда-то вверх, в потолок, криво усмехнулся: — Да нет уж, знаете… И тогда пожелал выступить профессор Крылов. — Палавин — это, кажется, ваш персональный стипендиат? — спросила Валя. Вошла молоденькая девушка, держа в руках листок бумаги. — Да что подделывает? Если Андрей взялся помочь… — Ну, ясно! Иначе мы не можем! — перебил Сергей насмешливо. К Вадиму подходит маленький, всегда серьезный Ли Бон. О темах, идеях, художественном методе. — Для него существует только настоящее время. И не плакала — удивительно, правда? Редактор газеты Максим Вилькин, или попросту Мак, худой остролицый парень в очках с толстыми стеклами, всегда ходивший в синем лыжном костюме, поднял от стола кудрявую голову. — Доктор. Очевидно, ты любишь настоящую науку больше, чем я… — Мирон, ты же знаешь, что я не мог! — с жаром вдруг говорит Козельский.

Видите ли, я не считаю поступок Сергея плагиатом — реферат, в общем, работа самостоятельная. Новая жизнь пришла с новыми заботами, устремлениями, надеждами.

У нее был усталый вид, и она то и дело закрывала глаза, покачиваясь на мягком сиденье. Давно это было, давным-давно. Дрова быстро разгорались, в трубе загудело. Он замечал, что некоторые студенты по-новому, недоброжелательно или насмешливо косятся на него, что другие обижены его отказом разговаривать.

Там было все по прежнему: книги на полках, пианино, покрытое вышитой дорожкой, старинные бронзовые часы и его кровать, аккуратно застланная зеленым одеялом. Палавин посмотрел на Вадима в упор. Но по отдельным знакомым зданиям можно угадать улицы: вон блестит стеклянная крыша Пушкинского музея, левее, у самого берега, раскинулась строительная площадка — еще до войны здесь начали строить Дворец Советов, — как огромные зубья, торчат в круге массивные опоры фундамента. :

Липатыч сердито ворчит, чтоб «соблюдали черед», студенты гурьбой выходят во двор, болтают, смеются… Жизнь идет по-прежнему, еще ярче, веселей, радостней, потому что — весна.

Трудно хотя бы потому, что они так давно знают друг друга, и просто потому, что перед ним не юноша, а старый человек, жизнь которого в общем-то прошла.

А во-вторых, это неверно, ложь! Он выписывает на дом все толстые журналы! Я знаю, видел! Да как может профессор русской литературы… — Выписывать-то он выписывает, — перебил его Лагоденко.

Как принимают его решение, его мысль, вот что заботило и волновало его. Увидев Кузнецова, он моментально забыл о жене и, ухватив Кузнецова за локоть, потащил его куда-то в сторону. Они рассказывают о том, что давно знают из писем. Сев на стул возле кровати, он стал торопливо и бесцельно листать конспект. Несравнимо легче, чем в первые дни и месяцы. Потом сказал, тряхнув головой: — Хорошо. Но Вадим не испытал, как бывало всегда, обычного счастливого облегчения. Бессмысленно…» — Какая-то казуистика! — бормочет Козельский, вскидывая одно плечо. — Сегодня ведь первое апреля. А, по-твоему, он хорошо говорил? — Не знаю. А потом посещения эти стали все реже и через год прекратились вовсе. — Леська, прекрати! — кричала ему Марина, танцевавшая со своим приятелем, молчаливым философом из университета. — Мне говорили, что вы пожилой и очень худой. — Да, чуть не забыл! Совсем вы меня с толку сбили… — сказал он, улыбаясь, и поставил портфель на стол.

Он часто говорил о вас. Эта площадка счастливая. — Это подходяще. — Нет, прости, — сказал Вадим настойчиво. — Ну… короче говоря, первый блин комом. Ладно. Вы понимаете? Ночью не дам, а утром дам, — голос у него был тихий и внятный, как будто он разъяснял что-то очень простое бестолковому человеку или ребенку.