Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Как делать курсовую по медицине

Чтобы узнать стоимость написания работы "Как делать курсовую по медицине", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Как делать курсовую по медицине" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

А теперь с другого завода прислали. Ты поймешь… Вадим, ты его друг с детства? — С детства. — Пожалуйста. По вечерам не хватало им заливчатого смеха Маринки, рассудительных речей Мака, острот и дурачеств Лешки Ремешкова, веселого гомона, споров до поздней ночи.

Вадим с минуту разглядывал в зеркале свое лицо — разгоряченное, с красными от мороза носом и щеками и бледными скулами. Потом он сказал, уже без всякой надежды: — Я так давно не был в Пушкинском музее… — И я, — сказала Лена. Нет, нет, я тебя не виню. — Вот как? — удивился Медовский. — А ты говорил: через два года… Лагоденко, тоже взволнованный, молчал и то хмурился, то улыбался. Ну вот, — сказал он, кашлянув, и отошел в сторону. Четыре верхних этажа — современная надстройка из красного, еще не оштукатуренного кирпича. Чем трудней, тем интересней, — сказал Лагоденко. — В нем все показное. В другое время это бы его очень встревожило, а сейчас он только думал устало и безразлично: «И когда они успели столько прочесть?» Он слушал — и не понимал половины того, что говорилось. — В больницу кто-нибудь из нас… — Я схожу, — сказала Нина Фокина. А здесь это легче, чем в университете. — Да, да… Кинь-ка мне галстук! Лежит под словарем! Сергей подал ему галстук и безнадежно махнул рукой. «Кому на Руси жить хорошо». 7 июля. Он еще держался прямо, говорил громко, еще острил и воинственно каламбурил, но это был другой человек.

Он выключил радио, оборвав на полуфразе медовый тенор Александровича. Болельщики врываются на площадку, пожимают руки Сергею, Вадиму, Бражневу, всем, кому успевают.

Это же дружеский шарж! — Дружеский, оно конечно… Удружили, говорите? — И Кречетов вдруг громко и заразительно расхохотался.

Стало тихо до утра. А в институте… Да, с практикой они уже разделались, теперь снова идут лекции в институте.

Хотя и видно, что вещь не закончена.

Нет? Ничего? — Да нет, Иван Антоныч! — сказал Вадим, улыбнувшись. Только одно было ясно — Лагоденко ценил в людях физическую силу и здоровье. А заниматься будем? — Будем, конечно. И об этом не следовало жалеть. Когда Лена вошла в класс и остановилась возле учительского стола, Вадим заметил, что она одета с особенной заботливостью, в очень нарядном, светлом весеннем платье, и он даже подумал, усмехнувшись: «Лена всегда Лена — по всякому поводу новое платье».

Из старых школьных друзей в Москве никого почти не осталось, а с теми, которые и были в Москве, встречаться удавалось редко.

Еще за дверью он услышал звуки рояля и оживленный шум голосов. Но в тот момент ему нужна была поддержка Козельского в НСО, где он готовился читать реферат.

Семнадцатилетней девушкой, только закончив сельскую среднюю школу на Тамбовщине, Рая ушла добровольцем в армию, на курсы медсестер, а к концу войны была уже лейтенантом. :

А ты карикатуру будешь рисовать. «Спартачок, милый!» — думает Вадим с нежностью. Нет, пусть сначала пройдут по заводу, посмотрят, им же интересно… Опять раздался звонок.

— Да, я знаю, мне писали. Потом вдруг Рая увидела его и подбежала. Приказ тебе от лица коллектива.

— Ты передавал Вадиму приветы от меня? Андрей встряхнул плечом и, не оборачиваясь, продолжал разговаривать.

— Вот так всегда, пересмеешься, а потом грустно отчего-то… — сказала Лена, зевнув.

Старые знакомые часто говорят матери: — Дима стал очень похож на отца. Спартак в этот день был занят в райкоме, и верховное руководство осуществлял один Левчук.

— Вадим потряс головой. Да Вадим и не старался особенно это делать.

Во-вторых, у нас построят новый театр, два кинотеатра, стадион на восемь тысяч мест. — Сережа, бросьте шутить! Нельзя шутить целый вечер. Слух у Вадима был неважный, и все-таки он пел, и по временам даже довольно громко. Правда, не виделись два года. Вадим захлопнул дверцу, и машина понеслась. Все, что рассказала мне Валя, — а я верю ей до последнего слова, — только добавление к остальному. Спать осталось пять часов. Когда он подошел и поздоровался, Вадим разглядел, что его курносое худощавое лицо все в поту, волосы налипли на лоб русыми завитками. Я давно хотела работать в харьковском институте. Подбегает Спартак — клетчатая кепка сдвинута огромным козырьком назад, лоб распаленно блестит от пота. Вадим остался в аудитории, зная, что ему предстоит разговор со Спартаком. Но — сказал «а», говори «б». Понимаешь, то, что ты рассказала мне, это — как бы сказать? — это еще не криминал. Вероятно, они кружились на одном месте. Они спорили долго и шли по улице от остановки к остановке, забывая, что им надо садиться в троллейбус. — Не беспокойтесь, профессор, я сдам, — отчетливо проговорил Лагоденко. Смешной был старик, слезливый и сентиментальный. За столом уже пели песни под аккордеон. — Не укатит. — Это, по-моему, неумно. Идут страшные споры. Легкая ладонь, лежавшая на его кожаном кулаке, дрогнула и резко его оттолкнула. Шляпы с полями… Он всегда рисовал шляпы и еще ботинки, больше ничего не умел. И — о Гоголе. И вот окончился второй курс. — Боится, что возьму ее под руку». У меня же отец главный инженер. Ночью весь завод был во мраке, ни одного освещенного окна — идешь в перерыв, только изредка цигарка мелькнет. В зале шум, скрип кресел, шмелиное гудение разговоров — все это понемногу стихает. И я не та, и время другое, и жизнь у нас совсем другая. Лена слушала его, забравшись с ногами на диван, и удивлялась тому, что он так долго не уходит. Рояль за стеной притих. У нас, студентов, не так-то его много… Я кончил, товарищи… Сергей сел, с решительным видом засовывая блокнот во внутренний карман пиджака.

В ближайшей стенгазете должна быть статья о сегодняшнем бюро, о перспективах. — Он остановился в нерешительности.

— Писатели? — Ну, не писатели, сам понимаешь, а — пишут, в общем. Одним словом, выразил то искреннее сочувствие, которому люди, ошеломленные большим горем, всегда безраздельно верят. — Мне кажется, я прощаюсь сегодня с Москвой… — Как прощаешься? — Через месяц, Дима, я уезжаю на лесозащитную станцию.

Не спорь, Вадим, ты теперь споришь по инерции. Ведь дело-то сделано! У тебя узкая критика, а я собираюсь говорить шире, привлечь все последние материалы из газет… — Конспектов я не дам, — неожиданно грубо сказал Вадим. Старинные башни, подернутые сизой, почти белой у подножия патиной, и гряда зелени за стеной, на кремлевском дворе, а над зеленью — стройный, белогрудый дворец с красным флагом на шпиле. :

Я не в укор, не в укор! Просто я вспоминаю нашу жизнь.

Ей казалось, что вмешательство Вадима каким-то образом должно помочь Вале, и чем скорее, тем вернее. Даже Дона Анна: она, кажется, упала в обморок… Лена изредка что-то записывает. И Вадим был занят тем, что вовремя подставлял Лене руку.

— И тебе здесь? Блеск… Они дошли до Печатникова переулка, и Вадиму пришло в голову, что они идут, наверное, в один дом.

А если тебе не нравится, я его сама выпью! — Оля сердито вырвала у Андрея бутылку и поставила в шкаф. — Я из Бриза всю душу выну, а они мне сделают. — А у меня тройка будет, я знаю, — с печальной убежденностью сказала Галя Мамонова, тоненькая пышноволосая девушка с глазами русалки. — Как невозможно? Ты пишешь стихи? Пишешь! Ты член клубного актива? Член! Ты комсомолец, наконец, и всегда принимал участие… — Стоп, не тарахти! Невозможно, потому что я занят сейчас до бровей. В комнате остался неубранный праздничный стол, запахи вина, мандариновых корок и сладкий, ванильный запах пирога. И вскоре приходила телеграмма: «Доехал благополучно привет сыну ждем гости». Он сидел в комнате Лены Медовской за ее письменным столом и громким, звучным голосом читал конспект по политэкономии. В наступающих сумерках Вадим не видел лиц своих друзей, но издали узнавал голоса Лесика и Лагоденко, смех Марины, нежный, томный голосок Гали Мамоновой: «Девочки, дайте же зеркало! Я ужасно грязная, наверно?» Голосов было много, они сплетались, перекликались, заглушали один другого, кто-то звал Вадима: «Где Белов? Бело-ов!» — и чей-то женский голос ответил: «Он пить пошел!» — Как не хватает? — басил Лагоденко.

— Ой, Вадим, я за вас так болею, а вы проиграли! — говорит она, сделав плачущее лицо. И Вадиму почему-то понравилось то, что Альбина Трофимовна увлекается Данилевским хотя узнал бы он это о своей матери — наверно бы посмеялся , и вообще она показалась ему приятной, образованной женщиной и очень красивой — похожей на Лену.

Вернее — я читал. К Вадиму подбегает Лена. Тот медленно, вразвалку, засунув руки в глубокие карманы своего просторного, мохнатого пальто, подходил к троллейбусной остановке. Сегодня днем встретил я во дворе Козельского. Ведь он самый пошлый, ничтожный эгоист в личной жизни. — Валюша, успокойся! Тише! — говорил Вадим, растерянно гладя ее жесткие, густые волосы.

В каждом крыле, сотканном из миллиардов брызг, переливается радуга. Исчез куда-то и Сергей, и Вадим один вышел на лестницу курить. Вадим на секунду смешался, но затем сказал спокойно: — А я считаю, что это заслуга русской литературы. А поверхностные статейки, где одна голая идея, и даже не идея, а тенденция, и никаких конкретных фактических знаний, — мне они не нужны. :

Все одобрительно рассмеялись. И ежедневно по многу часов отрабатывали надоевшую «ти-та-та» — морзянку.

Пичугина опасалась, что слишком активная работа на заводе помешает многим комсомольцам учиться. Радио обещало безветренную погоду без осадков, мороз слабый.

Это, конечно, не «Литературное наследство», но все же. А что это за базарная перекличка? И с кем — ты отдаешь себе отчет?.

Потом я раскусил, но долгое время молчал. Портрет готов. А там, может, и не было-то ничего — пустые полки, какое-нибудь старое тряпье… А? Они уже кончили есть, и Вадим поднялся. Сначала обсуждали подготовку к зимней сессии. Теперь он ясен мне до конца. — Хорошо, что ты пришел, он сразу отлип. — Как? Как вы сказали, Базиль Адамович? — спросил Палавин, удивленно подняв одну бровь и опуская другую. На человека приходилось в среднем шесть кубометров земли, которую следовало перекидать с высоких земляных холмов, нарытых вдоль всей траншеи. Ирина Викторовна была. — Я-то? Ну что ж… — Лагоденко вздохнул и погрузился в раздумье, которое доставляло ему, видимо, некоторое удовольствие. На фронте много простых вещей я понял совсем по-новому, глубже. Хочешь поссориться? — Нет, — сказал Вадим, качнув головой. Но это, вероятно, к лучшему. — Лешка, не хулигань. Из университета он, оказывается, давно уже полетел, еще раньше, чем отсюда. Ужасно за горло боюсь! Кто-то из девушек сочувственно сказал: — Да, Лена, ты уж берегись. — То, что он карьерист, это, между нами, весьма вероятно. Радио обещало безветренную погоду без осадков, мороз слабый. Но я обещал Спартаку быть, я дал слово, понимаешь? Я же не знал… — Ах, ты дал слово! — Лена кивнула с серьезным видом. Где он покажет ее, куда понесет? Никуда.

Если б ты видел его! Он стал на себя не похож. — Дима, ты здесь? Там внизу тебя ищут, на бюро… — Я знаю. — Но еще важнее знать, как писать о рабочих. Их защитники самоотверженно падают друг на друга, но мяч все-таки берут.