Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

История развития латинского языка и терминологии реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "История развития латинского языка и терминологии реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "История развития латинского языка и терминологии реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Когда Вадим кончил, Спартак возбужденно повернулся к Палавину: — Ты будешь еще говорить? Тот поднял лицо и, глядя куда-то вверх, в потолок, криво усмехнулся: — Да нет уж, знаете… И тогда пожелал выступить профессор Крылов.

На него посыпалась сухая снежная пыль. Сделав паузу, он закончил свое выступление так: — Однако давать Лагоденко строгий выговор я считаю преждевременным. Его смуглое, с круглыми скулами лицо казалось худым, как после болезни. Причины в том, что все эти сорок лет, эти бурные, трудные сорок лет ты жил неправильно. А так как завод я знаю, то все изменения, которые произошли за это время, сразу бросаются мне в глаза. И даже маленькие скверики между корпусами — клочки мерзлой земли, обнесенные аккуратной изгородью из белых дюралевых труб, — казались звеньями этой единой цепи, важными и необходимыми в общем деле. Она была бледна, ее близорукие глаза смотрели растерянно. 13 августа. Проклятая игра — столько злобной силы в руках, и надо ее держать при себе! И еще делать руки мягкими, мягче воска! Нет уж, сейчас дорвусь… Миша накидывает мяч на самую сетку. — А о чем же? Или это секрет? — Нет, это вовсе не секрет. Мне пора, — сказал Вадим. — Какое дело? Надолго? — Десять минут, конечно, не устроят. — А вот и Петя! — сказала Люся, почему-то громко засмеявшись. Он снова курил и стряхивал пепел на пол. К нему подошла Валя.

Вот самый первый дневник — выцветший бурый переплет общей тетради с акварельной надписью: «Моя жизнь», вокруг которой нарисованы пароходы, пальмы, похожие на пауков, горные пики и планета Сатурн.

Ведь Нина девица серьезная, «умнеющая», как выражается Иван Антоныч… — Да что — серьезная! Слушай, она взяла свое сообщение, какое мы все делали на семинарах советской литературы, слегка расширила его и преподносит в виде научной работы.

Красные искорки вылетали из трубы, вероятно котельной, и, вертясь, рассыпались в воздухе. Из аудитории выбежала Люся Воронкова, радостно размахивая зачеткой.

Ну, до свиданья! — До свиданья, — тихо сказала Рая.

Вадим улыбается, глядя в ее застенчиво, с ожиданием поднятые к нему глаза. Так вот, он просил вас срочно сделать следующую карикатуру. Торжество происходило в большой комнате девушек, оформленной специально для этого «особой юбилейной комиссией». — Во-первых, ты не знаешь ее, — сказал Вадим.

— Меня интересует одно, — говорит он, затягиваясь глубоко и жадно, словно человек, истосковавшийся по табаку. Давай сперва наши дела решим, а потом будешь спрашивать то, что тебе интересно.

Наступила пауза: все как будто немного растерялись, не знали, о чем говорить дальше. — Думаю, за три часа мы их сделаем? У меня в семь бюро, надо вернуться. Подумай! — издали еще раз крикнул Спартак.

Вдруг помрачнев, Вадим медленно спускался по лестнице, и ему уже ничего не хотелось: ни идти в кино с Леной, ни сидеть на бюро, которого он ждал сегодня с таким нетерпением… Заседание бюро происходило в помещении факультетского комитета комсомола, на втором этаже. :

А сейчас вот приходится с серьезным видом что-то объяснять, доказывать. — Сашуня, а этот дядя — Вадим.

— Конечно, не просто! Теперь тебе все будет не просто. — А толково, обстоятельно. — Опять завод! — Она досадливо поморщилась. Мне понравилось его выступление, да и все ваше заседание сегодняшнее понравилось в общем.

Сизов протягивает руку, чтобы позвонить секретарше, но дверь отворяется, и она входит сама. Рашид почувствовал уверенность, бил точно и сильно, сильнее даже, чем на тренировках.

Изумительно! Что там театры! Я убежден, голубчик, что хоккей и футбол — это балет двадцатого века.

Его безусое, по-мальчишески смугло-румяное лицо сурово, лоб напряженно собран. Вадим посмотрел на художника, который стоял в стороне, несчастно покраснев и закусив губы, и подумал, что он, должно быть, неплохой и добрый парень.

— Он похож на комод моей тетушки, — сказал Сергей неожиданно.

— А если я никогда не вернусь? — Тогда… ну, тогда я приеду к вам. Я не предполагал, что дело получит такую огласку, мне придется выступать на бюро и все прочее… Мне хотелось только увидеть Сергея и сказать ему несколько слов. Только надо это сделать, Сережа. Смуглые, улыбающиеся болгарки показывали пустые флаконы, держа их горлышками вниз… После этого было еще много разных выступлений — драмкружковцев, танцоров, декламаторов. — Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Вадим. И главное, куда она могла одна пойти? — Почему одна? Наверное, где-нибудь с Димкой, — сказал Лагоденко. Лицо Сергея вырастает перед глазами на неуловимую долю секунды — упоенное, пылающее лицо с полуоткрытым ртом. — Вадим только что из больницы, — сказала Рая. А чего он все-таки хотел? Пожалуй, он хотел затеять спор по существу и «по душам», оправдываться, доказывать, обрушиться на Вадима многопудовой эрудицией, но самому начинать этот спор было неловко, недостойно, а Вадим так и не начал. Вадим поговорил с ребятами несколько минут, потом заметил Олю — она стояла в конце зала и рассматривала громадную красочную афишу, возвещавшую о сегодняшнем вечере. Теперь можно по-настоящему отдохнуть. Понимаешь, человек, который в личной жизни вот такой эгоист, он не может быть честным и в общественной жизни. Живут. Длинный свисток судьи.

— Дельфийский оракул изрек, а вы догадывайтесь как хотите. Старые знакомые часто говорят матери: — Дима стал очень похож на отца.

Или говорить о чем-то другом…» Оля входит с охапкой одеял и простынь. Вот он готовится взять мяч, старательно приседает, ноги его слегка дрожат… Вот выкидывает мяч Моне, и тот стремительно прыгает, выходит над сеткой по грудь — грудь у него волосатая, чернеет над вырезом белой майки… — Блок не ставь! — шепчет сзади Бражнев.

— Хорошо! Да, еще новость: ты читал, как в «Литературной газете» Козельского шлепнули? — За что? — Ну-у — большущая статья! Все за ту же книгу о Щедрине. :

Все эти остроты и анекдоты казались ему пошлыми, убогими, потому что были давно известны, давно надоели, но здесь они, очевидно, были в новинку, и слушательницы Палавина встречали их с благоговейным, восторженным визгом.

Он-то заболел, а температура у нас. Разговор с ним не из приятных. Шура, что тебе сказал профессор? Худенькая темноглазая женщина смущенно улыбнулась.

— Только не вздумай, что я ее посылал.

Первые мячи самые трудные. Явно чистые, — сказал Вадим, для чего-то поднимая ногу и заглядывая под ботинок. — Потому, молодой человек, что произведения современности слишком пахнут типографской краской. Почему я стою, как столб?» И, однако, он продолжал стоять, как столб. Но важно, что этот вопрос подняли. Спасибо, Борис Матвеевич… Вадиму стало ясно, что Козельскому наскучил разговор, наскучило его присутствие. — Ну да! К тебе подходил сегодня? Нет? А ко мне раз пять. Преподавательница английского языка Ольга Марковна уважала Вадима за то единственное, за что преподаватели языков уважают студентов, — за трудолюбие. Спать осталось пять часов. О темах, идеях, художественном методе. Он стоял там, пока его не пробрал холод. Да, надвигалась сессия! До нее оставались считанные недели — три, две, одна. — Ты, конечно… — Я — да. Но их преследуют по пятам. Предложенная Вадимом резолюция — поставить перед деканом вопрос о Козельском — также была принята. — Его мама тяжело больна. — Иду-у! — крикнул Вадим, очнувшись, и побежал к ларьку. Вадим промолчал, хмуро сдвинув брови.

Я за него и сейчас готов не знаю на что… Вот услышь я вдруг, что кто-то его обидел, — сорвусь сейчас, все брошу, помчусь на защиту. » По дороге Вадим спросил у Лагоденко: — Как твоя тяжба с Козельским? — Что? Ах, это… Давно уже выковырял из зубов.

— Какие у нее костлявые руки, смотреть противно! Вадим кивнул, хотя блондинка вовсе не казалась ему старухой, — наоборот, она казалась ему изящной, очаровательной женщиной.

— Очень верно, — кивнул Лагоденко. В то время, в детстве, это казалось Вадиму верхом остроумия. И если мы станем его спрашивать, он будет отвечать, наверное, именно так. За стеной, в соседней квартире, три раза коротко пискнуло радио — семь часов. Потому что никаких беззаконных, злодейских дел ты не совершил. Но это не значит, что личная жизнь целиком поглощена общественной, растворяется в ней. :

Потом встал с дивана и ушел в свою комнату спать. — Я думаю… Ты знаешь, пожалуй, сегодня не выйдет. Но Спартак был непроницаем, сидел подчеркнуто выпрямившись, положив на стол сцепленные в пальцах смуглые узкие руки.

Лично для меня все его поведение с Валей только последняя черта на его подлинном портрете. Очевидно, она играла в первых номерах, на которые он опоздал.

Вот когда стало легко учиться. Ничего не хотелось делать, все валилось из рук. В день поездки к Андрею Вадима разбудила соседка, как он просил, в семь часов утра.

12 Последнее перед сессией собрание НСО было необычайно многолюдным. Цветов было много, они стояли в разнообразных горшках на подоконнике, на шкафу, на столе, а некоторые даже были подвешены на веревочках к потолку. Андрей стал говорить о каком-то литературном кружке, потом — о заводе, где он работал во время войны, о молодых рабочих… Ах, вот что! Бюро предлагает связаться с комсомольцами крупного завода, взять шефство над ними: организовать чтение лекций, вести кружки. На войне он научился многому из того, что было необходимо не только для войны, но и просто для жизни. — Хорошо, — сказал он. — Только я вас прошу, товарищи, — хрипел он, покачивая обкуренным пальцем, — как полштычка насыпали — сейчас трамбовочкой. — Что это вы… какие-то? — Какие — какие-то? Не говори глупостей. Рано или поздно они выйдут на лесную просеку. Очень уж криклив, назойлив, и застенчивость, я бы сказал, не его подруга.

Всю дорогу Вадим шутил с ними, рассказывал анекдоты, сам смеялся над всякой чепухой. Ребята балагурили, дурачились по дороге, девушки пели песни.