Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Индуизм діні туралы реферат ?аза?ша

Чтобы узнать стоимость написания работы "Индуизм діні туралы реферат ?аза?ша", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Индуизм діні туралы реферат ?аза?ша" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Нет, его слушали не внимательно, — его слушали вежливо. В интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных постороннему глазу, трудноуловимых оттенков — будто бы незаметных, а на самом деле очень значительных… Ее ли он обманул? А может быть, он обманулся сам — любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило жестокое разочарование… Ничего не известно.

— Дополнительные вопросы задают? Задают. А во-вторых, девушка, понимаешь, видела меня пять минут, по существу незнакома, и тебе приходит в голову предлагать такие вещи! — Вадим рассерженно пожал плечами. Отсюда город кажется беспорядочно тесным — улиц не видно, дома воздвигаются один над другим в хаосе желто-белых стен, карминных крыш, башен, облепленных лесами новостроек, искрящихся на солнце окон. Увидев Вадима, Саша сконфуженно застывает на месте. — Вылитый Ференчук! И нос, и лоб — ну все, все! Верно, Андрей Кузьмич? — Да, — кивнул Гуськов. Враждебные болельщики злорадно хохочут. Соседняя колонна двинулась, но песня не утихает. Да, личная жизнь у нас сливается с общественной. — Ничего подобного! Я слушаю очень внимательно, — возразил Вадим. — Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она, не глядя на него. Теперь Сергей громко шутил в вагоне, как у себя в комнате, рассказывал отдельные смешные места из «капустника» и тут же прикладывал палец к губам: «Тсс! Не имею права разглашать». Говорил он медленно, с утомительными паузами и все время, пока говорил, трогал лицо: потирал пальцами бледный лоб, нежно ощупывал шею, накручивал на палец белокурую прядь… Да, он тоже замечал, что Палавин выбрал в жизни нехороший, нетоварищеский стиль.

Статья написана в другом плане, по-своему, много в ней оригинальных мыслей. Как она, бедная, волновалась все время! Даже записывала что-то, наверно, хотела выступать, а потом разорвала… — Возможно.

Потом пели песни под аккордеон.

— Твоей жизни. Пять лет не спрашивал он деловитой московской скороговоркой: «На следующей не сходите?» И когда он теперь спросил об этом, голос его прозвучал так громко и с таким неуместным ликованием, что стоявшие впереди него пассажиры — их было немного в этот будничный полдень — удивленно оглянулись и молча уступили ему дорогу.

— Будет очень интересно. Быстрыми шагами Валя вошла в комнату.

— Есть ведь одна многотиражка, хватит! Все равно нам с ними не тягаться… В разгар спора вдруг пришел редактор заводской многотиражки.

— Мне кажется, я прощаюсь сегодня с Москвой… — Как прощаешься? — Через месяц, Дима, я уезжаю на лесозащитную станцию. Как ни презирал он сочинение писулек на лекциях, эту «привычку пансионерок», однажды скрепя сердце он послал Лене записку: «Ты все еще дуешься на меня?» Он видел, как Лена взяла бумажку и, положив ее, не читая, рядом с собой, продолжала спокойно записывать лекцию.

Первый тост — за новобрачных! Ура! — Ура-а! — закричали все, вставая из-за стола, и потянулись с бокалами, чашками, банками из-под майонеза к Лагоденко и Рае Волковой.

На той же перемене к Вадиму подошел Ремешков и спросил, глядя на него испуганно: — Ты что ж, брат, проповедуешь непорочное зачатие? — Дурак! — сказал Вадим, вспыхнув. — Нет, я не пью этого. А Козельский? Он же руководитель, его дело интересно работу поставить… — Да нет же, нет! — досадливо сморщившись, прошептал Сергей. :

Это не положено. А сейчас вот приходится с серьезным видом что-то объяснять, доказывать. В школе он считался вялым и неактивным, потому что никогда не просился сам отвечать, не кричал с места, а на устных экзаменах часто путался от волнения.

— Вот и весь разговор, — помолчав, говорит он и вдруг улыбается будто с облегчением. Пришла сегодня и Лена — в качестве гостьи — и села сзади, вместе с девушками. — Она кукушка, Дима. Все это делалось, чтобы уколоть Вадима, — Сергей тут, конечно, был ни при чем.

Зато шум, звон — близко не подойдешь! Сегодня, понимаете, мы Козельского распушим, а завтра до Кречетова доберемся, будем на свой лад причесывать — что ж получится? Никому эта стрижка-брижка не нужна, она только работу тормозит и создает, так сказать, кровавые междоусобицы.

Вадим остановился возле ограды.

И здесь подзаработать! — Идиот, что ты кричишь на весь институт? — злобно зашипел Палавин. Большая красавица! А умная — вай, вай! Умнее меня на три головы… Вместе со студентами пошел в Третьяковку и Иван Антонович Кречетов.

Вадим увидел вдруг Мусю — диспетчера цеха Она подошла к нему, осматривая его с ног до головы, и, поздоровавшись, спросила удивленно: — А вы… вас тоже пригласили? — Да, конечно, — сказал Вадим, улыбнувшись.

Тут не то что… тут… понятное дело. Он сразу понравился Вадиму и его немудрящий, написанный без всякой претензии рассказ — тоже. Так и решили, и через десять минут на столе появились две бутылки портвейна Лагоденко категорически восстал против водки — ему надо было завтра подняться чуть свет, идти на вокзал , в комнате остро запахло сыром, кислой магазинной капустой, и Вадим уже стоял на кухне возле газовой плиты и, пользуясь рационализаторскими советами Аркадия Львовича, жарил яичницу. И пахло от него хорошим табаком. Потом он идет через площадь у Боровицких ворот к библиотеке Ленина. Вадим не понял, в чем дело, и все первое действие он понимал плохо, потому что смотрел на сцену, а думал о другом. Это же элементарно!. Окно покачивало ветром, и по комнате с сумасшедшей легкостью метался солнечный зайчик. Он невольно искал среди танцующих Лену, но ее нигде не было. — Знаю, знаю! Ну, как ты? Черт! — Сергей стискивает Вадима в объятиях, трясет его и хохочет. Мяч у Вадима, и он хорошо знает, как нужно давать Сергею — немножко ближе к середине сетки. А у нее фляга была со спиртом, и вдруг я вспомнил — ночь-то новогодняя! Ни к чему это было, а тут вдруг, как хлебнул спирту, вспомнилось… Вот мы с ней, с той девчонкой рыжей, и отпраздновали Новый год. И Вере Фаддеевне было жаль сына, и она тоже все время думала о Диме, о его друзьях, об этой красивой и веселой девушке, в присутствии которой Дима делался неразговорчивым и неловким, и почему-то вместе с жалостью к сыну она испытывала чувство тайного облегчения.

— Я принес вам подходящий материал для первого номера, — сказал он, вынимая из кармана конверт.

Марина Гравец встала из-за стола и свежим, приятно звучным голосом объявила перерыв. Предлагаю прекратить прения. В сорок первом году Макароныч ушел в московское ополчение и погиб под Ельней. — Мы начали встречаться в Москве, и все чаще.

Из аудитории вышла Камкова, ассистентка Козельского. Последние десять дней он вовсе не работал над рефератом. — Фактический материал вы знаете не безукоризненно. — А почему он именно к тебе подошел? — спросил Мак. Но по тому, как сразу притихли ребята, как они смотрели на Лену, внимательно, не отрывая глаз, Вадим понял — им как раз нравится, что Лена такая красивая, необычная, весело улыбающаяся, в нарядном платье. :

Он так громко и обиженно говорит об этом, словно все дело-то в этом последнем мяче.

Ведь о чем-то она думает? Вадим держал портфель Лены, пока она надевала боты и шапочку. Она казалась нам страшно высокой. — С Козельским я, конечно, не прав, черт его знает… Но, понимаешь, сорвалась пружина! Сколько можно!.

Это значит кривить душой. — Красивая.

Вот этот человек — он персональный стипендиат, он всюду и везде, он активист, он собирается вступать в партию. Открыл кто-то из соседей. И вот на этом благородном поприще он что-то недосмотрел, провинился… Ай-яй-яй! — Палавин сцепил руки в пальцах и горестно покачал головой. Они сейчас только выбежали из палаток, сбились маленькой группой, ощетинились штыками, а бухарцы летят на них конной лавой. А учиться надо на классических образцах, вокруг которых накопились пуды литературы, скрещивались мнения, гремели споры. — Что-то на него не похоже. — Надеешься получить заниженную норму? Лена покачала серьезно головой. Только я не знаю, что это — вермут. — Ну хорошо, идем. Разговор ему сразу стал неприятен. Студенческая жизнь с общими для всех интересами уравняла и сблизила самых разных людей и укрепила их дружбой. Вадим подумал, усмехнувшись, что его молчание Лагоденко сейчас же расценит как предательство. — Можете держать у себя сколько потребуется. — Наверно, уж третий раз повторяешь? — Я ничего не успел, — сказал Вадим. Даже не знаю… Вот если бы ты пришел к нему… мне кажется, он бы тогда задумался, он бы понял, потому что ты… вот ты такой. На обратном пути Лена сейчас же взяла под руки Нину Фокину и Лесика и ушла вперед. Это был первый за весь месяц день, когда Вадим заснул с чувством странного спокойствия: у него вдруг появилась уверенность, что операция пройдет хорошо и мать выздоровеет.

Я дал себе слово. Огромное солнце, заволоченное белым туманным облаком, словно яичный желток в глазунье, уже поднялось высоко и освещало улицу, дома и людей рассеянным зимним светом.

— Ну, не думаю… — А я уверен в этом, — сказал Вадим упрямо. После лекции Вадим ушел в Ленинскую библиотеку и работал там не вставая до самого закрытия — до одиннадцати вечера.

Ему это раз плюнуть. Солидней будет, — советовал Левчук. Эй, не загораживайте бригадира! Вадим прошел по своему участку, следя, чтобы каждый мог работать в полную силу, не мешая другим. «Вот буду читать, тогда узнаешь». :

— Настоящее горе, виной которому он один! — А я во многом виню и девушку. Подошел автобус, но Лены еще не было, и Вадим пропустил его.

Вдруг остановившись, дядя начал страшно вибрировать всем телом и то, что называется — «бить копытом», потом взмахнул руками и молча шлепнулся навзничь. В нее вошли Валюша Мауэр, Палавин и еще человек пять.

Пела она романсы Глинки и Чайковского. Он слушал Сергея внимательно, потому что порезал щеку и теперь всячески старался остановить кровь и как-то сделать порез незаметным.

Он стал слушать музыку. — А если я никогда не вернусь? — Тогда… ну, тогда я приеду к вам. Да он, кажется, прямо в академики метит или в писатели… Ладно, ну его к бесу! Я вот, что касается мимики и всего прочего, за себя спокоен. Завод находился в другом конце города. — Подождите, пока больную вымоют, и попрощайтесь. — Ну что ты молчишь? — спросил Вадим нетерпеливо. — Ну да! Папка купил какую-то дрянь… Вы, мужчины, ничего не можете толком купить!. В комитете был еще смуглый паренек с черными, строгими глазами — на руке у него, прямо на манжете гимнастерки, были надеты большие «зимовские» часы, а из нагрудного карманчика торчал хоботок штангенциркуля. Сообщив тем же деловым тоном несколько подробностей из семейной жизни «Ольги», Люся села в кресло и разложила перед собой тетради. — А толково, обстоятельно. Все приезжали с подарками: кто привозил арбузы, кто мед, а один ветеринар из Казахстана привез как-то целый бараний окорок. — Ты отвечаешь, как на пресс-конференции. Раздались голоса с мест, и, как всегда, были среди них и серьезные и юмористические: — Правильно, Спартак! — Но мы же хотим знать… — Палавин, требуй у него сатисфакции! Брось варежку! — А кого мы выдвигаем? — Спокойно, — сказал Каплин, подняв руку.

— Редакционная тайна, — сказал Лесик. Все студенты худеют во время экзаменов, но Вадим похудел так, что Кречетов даже как-то спросил у него тревожно: — Что, голубчик, со здоровьем — все в порядке? Верхушечки?.