Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Художественное проектирование рекламного продукта курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Художественное проектирование рекламного продукта курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Художественное проектирование рекламного продукта курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

В комнате и за окном было темно. — Вот умница! Как, ты говоришь, его фамилия? Потом они пили чай — Люся отказывалась, но Сергей настоял на своем очень решительно, ему самому хотелось пить.

Читаю — а я сначала не сообразил, что это статья Сергея, не знал его фамилии, — да, действительно какой-то резвый студент упредил меня! Нет, плагиата здесь не было. Мы-то знаем! Оля молчала, потупясь, и стряхивала варежкой снег со свитера. Он был мрачен, его светлые волосы, всегда так аккуратно причесанные, ерошились растрепанно и неприлично. У вас есть какие-нибудь вопросы? — У меня? Больше нет… — Муся растерянно покачала головой и отошла. К Люсе Воронковой он относился в глубине души иронически, главным образом оттого, что не видел в ней женщины. — Как он ни старался доказать, что говорить о Козельском здесь неуместно, все выступавшие — и сам Палавин, кстати, — о нем говорили. — Его срочно Сизов ищет. Он молча протягивает Сизову холодную руку и садится в кресло перед столом. И мы остаемся в глупом положении. Она ходила в ватнике и сапогах. Сергей вяло протянул ему руку, не поднимаясь с дивана. Конечно, эти случаи единичны, но они показывают, куда ведет такая бесплановость в работе. Она попросила освободить ее от работы. Там, где надо зубрить, Лена как раз сильна. И слышит ее спокойный голос, от которого точно вдруг обрывается и замирает сердце: «Сейчас, минутку…» Она открывает дверь — маленькая, седая, в своей старой зеленой вязаной кофте — и отшатывается, испуганно, слабо вскрикнув: «Димка?» Потом молча падает на его протянутые руки, прижимается лицом к пыльной шинели… И это тоже было давно — далекое, давно прошедшее счастье.

Он вернулся в Петроград после революции, уже членом РСДРП и солдатским депутатом.

Первые мячи самые трудные.

О да! Это удобно, ни к чему не обязывает… — Но позволь — какое отношение стиль моей личной жизни… — Прямое! Если б ты не воспитывал молодежь, я бы, наверное, промолчал.

Он не сумел бы остаться спокойным и неминуемо наговорил бы лишнего — того, о чем следовало говорить не на таком вечере и не теперь.

— Я думаю, что… — Вадим решительно поднялся. Ну, на мою долю еще останется, верно? — Конечно. Ты знаешь, я изменил тему, я пишу о драматургии Тургенева. — Сейчас поговоришь, не волнуйся, — сказал Лагоденко, вставая, и, подойдя к Палавину, с силой облокотился на его плечо. Вот этого Вадим никак не мог понять и потому досадовал на себя и начинал уже раскаиваться, что пришел.

Он давно уже скинул шинель и был в одной фуфайке, которая туго обтягивала его плечи и бицепсы и потому была его любимой одеждой. — У нас, мама, неинтересных не бывает».

Он закрыл чернильницу, лег на диван и закурил. — Как его ни жаль, а надо сказать, что досталось ему абсолютно справедливо. Становится очень тихо. — У меня четырнадцатого экзамен… Сергей, казалось, забыл о ссоре. Делегат должен иметь научную работу, одобренную ученым советом факультета.

Сергей махнул рукой. В первом туре, который закончился в ноябре, мужская команда института заняла второе место. Когда он вышел на улицу, толстый однотомник Флобера оттягивал его руку, словно чугунная гиря. :

Ему самому теперь противно было читать их. — Серьезно? — обрадовался Кузнецов. — До свиданья, Борис Матвеевич… — Будьте здоровы! — громко и почтительно откликнулся Козельский и низко склонил голову.

— И ты что же, счастлив? — спросил Вадим. Я видел, как он относится к учебе — ведь он презирает наш институт и всех нас, потому что, видишь ли, мы будущие педагоги — люди ограниченные, нетворческие, бездарная шушера.

Кроме Галустяна и членов бюро, Вадим увидел здесь Сашу Левчука, комсоргов и несколько ребят и девушек из комсомольского актива, приглашенных, так же как и Вадим, по случаю особой важности заседания.

Это излюбленная шутка Кречетова. Но эта новая комбинация теперь почти не волновала Вадима.

Он долго и сладко позевывал, отвечал невпопад и не мог понять, чего Вадим от него хочет. Он увидел его уже на выходе со стадиона и узнал по широким плечам и знакомой кожаной кепочке, в которой Пашка ходил большую часть года.

Знаете, на кого он похож? На тетерева.

На него посыпалась сухая снежная пыль. Крепко верить — значит, наполовину победить. Из широких дверей метро облаком пара вырывается теплый воздух. Нет, не для вас! Для себя… — Опять для себя? — усмехнулся Вадим. Три бригады стоят! Это возмутительно! Вот текст «молнии». — Ну, чудно! Милости прошу… Вадим вошел вслед за Сергеем в комнату Козельского — большую, с высоким лепным потолком, с двумя полузашторенными окнами. 11 В субботу после лекций Спартак Галустян объявил, что студенты третьего курса мобилизуются завтра на воскресник — по прокладке газопровода на окраине Москвы. — Чудом выиграли! — говорит кто-то в толпе зрителей. Он все время поглядывал в сторону заводских ребят, еще надеясь, очевидно, на их поддержку. Его радовало, что именно Балашов сказал Палавину напрямик самые беспощадные и самые справедливые слова. — Степан Афанасьевич сделал строгое лицо и поднял указательный палец. — Да, конечно, товарищ, конечно! — с готовностью закивал Кузнецов. Милиционеры с малиновыми лицами так же величественно и бесстрашно стоят на стрежне гудящих потоков, так же неукоснительно свистят и любезно штрафуют. Проходя по улице Фрунзе, студенты решили проведать Сергея Палавина. — Хорошо! — Он вскинул голову. Читать он начал с четвертого семестра и тоже первое время нравился Вадиму — главным образом колоссальной своей памятью и многознанием. Полчаса как ушла. — Это все из-за тебя, — шепнула она, усмехнувшись. Я дал себе слово. — У тебя очки прыгают. А сейчас надо вычистить половину… — Так что же ты, Палавин, конкретно предлагаешь? — спросил Каплин.

Но почему все-таки, зная Палавина давно, я впервые начал этот разговор только сейчас, на исходе третьего курса? Надо сказать, что мне как раз мешала эта моя должность «друга детства».

И то по делу. Все шумно и радостно повставали с мест, сгрудились вокруг стола, потом книжка пошла по рукам. Очевидно, он понимает, с кем ей надо посоветоваться. Как будто это так просто! «А что тут сложного? Если ты честный человек…» Рассуждать и поучать — это просто.

Выслушав сердитое шипенье дежурного, стоявшего в дверях, они на цыпочках проходили в зал и садились где попало. И почему пневмомолот «вечно молод»? — Ты к словам не придирайся, — сказал Батукин, покраснев. Ведь он самый пошлый, ничтожный эгоист в личной жизни. — Уши вянут. Все-таки она еще молода, чтобы жить самостоятельно. :

Верно? А ты работаешь медленно, основательно, как дом строишь.

Но как раз об этом ему не хотелось сейчас предупреждать Лагоденко, не хотелось ничего обещать. Ну, а в последние дни вроде смилостивилась… — Это же интересная работа — Ботанический сад! — говорит Вадим неожиданно горячо.

— Вот видите! — произнес Козельский, откидываясь на спинку кресла.

— Не надо! — нахмурившись, сказал Сергей и пробормотал: — Я сам ей позвоню… тебе незачем… — Хорошо. После первых бесцельных восклицаний, радостных тумаков и объятий друзья разговорились и долго шли пешком. — Ты очень злишься на меня? — спросила она тихо, склонив голову и глядя на него снизу вверх. Как бы там ни было, а этот «вокал» требует времени. Протянув ему руку, Валя спросила: — Как ты думаешь, я правильно сделала, что рассказала тебе? — Она неуверенно вдруг рассмеялась. — У Макаренко где-то сказано, что настоящий воспитатель должен хорошо владеть мимикой, управлять своим настроением, быть то сердитым, то веселым — смотря по надобности. — Меня хоть выжимай… А с вами не страшно! Она улыбнулась, глядя на Вадима блестящими глазами. Никто не отрицает дарований Палавина, но работать под его начальством всегда неприятно. Мать, конечно, никаких денег не даст. — Я требую порядка. Ты что, Ольга, умом тронулась? — А что? — Как что? Человек из Москвы приехал погулять, отдохнуть, а ты его ночь-ночинскую по лесу гоняешь! И не стыдно? — Мы заблудились в снегопаде, — сказал Вадим. Несколько человек поднялись и ушли, но остальные пожелали послушать еще одного автора. Старая дура проявила заботу, никто в ней не нуждается.

Он не стремился попасть в первый сборник, да и вообще мало думал о том, чтобы куда-либо попасть, — работал планомерно, упрямо, никуда не торопясь, и получал от этой работы полное удовольствие.

Нет, ты струсил! Или просто не захотел помочь. Ловкие загородные мальчишки уже вовсю торгуют елками у вокзалов, и пенится в магазинах однодневное золото елочной мишуры. Оттуда дул жесткий ветер и гнал тучи над головой, разваливая их на темные непрочные комья с лохматыми краями.

В волосы и за воротник его набился снег. Вдруг он вскинул голову: — Да! Но, товарищи, я не принимаю бездоказательной, заушательской критики! Когда человек начинает с апломбом критиковать то, о чем он не имеет ни малейшего представления, и говорит грубую, издевательскую чепуху, тогда мне, товарищи, становится противно слушать и хочется уйти. :

— А фронтовые зарисовки у тебя есть? — Есть кое-что, мало. — А-а, значит, любишь! — Сергей шепотом рассмеялся.

Ему нравилось, как она разговаривает с братом, и вообще нравилась ее речь, юношески серьезная и оттого чуть-чуть наивная. Парад начался. Победителем был химический институт.

— Еще! Еще! — весело кричали студенты, главным образом девушки. Затем последовал ливень излюбленных Козельским вопросов: где? когда? в каком журнале? как полное название журнала? как полное имя редактора? кто заведовал отделом критики в журнале в таком-то году? Вадим сам удивлялся тому, что у него находились ответы.

Вместо того чтоб разнять драчунов, он стал показывать им приемы бокса и затем разрешил немного «поработать». — До свиданья, Борис Матвеевич… — Будьте здоровы! — громко и почтительно откликнулся Козельский и низко склонил голову. Здесь есть беспартийные, не комсомольцы. И вот приехал учиться — Севастополь оставил, друзей оставил, двух вестовых и командирский оклад променял на койку в общежитии и папиросы „Прибой“ вместо завтрака. — Для твоих же гостей. Он притушил папиросу в чернильной лужице на столе, спрыгнул на пол и с хрустом выпрямил свое плотное, широкое в груди тело. Но это, вероятно, к лучшему. — Нет. Занятия в училище шли ускоренным темпом — двухгодичная подготовка проходилась за шесть месяцев. У нее было такое лицо, словно она сидит на концерте в консерватории. — Смешной… все-таки он смешной. Я признаю, что неправильно понимал, недооценивал ряд явлений советской литературы. Вадим нахмурился и отвел глаза. Самому Вадиму выступление Лагоденко показалось искренним и во многом верным. Одно лето они ездили вдвоем на Кавказ, прошли пешком по Военно-Грузинской дороге, побывали в Колхиде, в Тбилиси и Ереване, добрались даже до озера Севан — это был конечный пункт их путешествия. — А я, наоборот, похудела, — сказала девушка, засмеявшись. А уж мысль приведет рифму. Слушал удивленно, с полуоткрытым ртом.

«Все таки она совсем девочка, — подумал он вдруг. Кто-то, видно, пытался отнять у него трубку, потому что Рашид закричал вдруг: — Зачем толкаешь? Дай сказать! Я… Зачем братские народы зажимаешь, эй? Великорусский шовинизм ты… И сквозь смех вновь донесся праздничный бас Лагоденко: — Димка! Люблю же тебя, ей-богу! Черт с тобой… Маме привет! Скажи — завтра в гости к вам приду с женой! Все! А через четверть часа, когда Вадим уже лег в постель, позвонил Андрей.