Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Групповая динамика руководство и лидерство реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Групповая динамика руководство и лидерство реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Групповая динамика руководство и лидерство реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Ты приехал тогда с Дальнего Востока, помнишь, мы встретились?. Он заходил сегодня ко мне. И они тебе не мешают, Костя, — сказала Альбина Трофимовна.

Это поза, маскировка, а на самом деле Лагоденко нисколько не раскаивается в своем поступке. Свидетелей нет. Он с интересом вглядывался в лицо Спартака, стараясь узнать, какое впечатление произвела на него речь Лагоденко. — Пока мать в больнице. Как всегда по воскресеньям, в переулке было людно — одни торопились в галерею, другие медленно шли навстречу. В руке он держал стакан компота. — Все это как-то не так. На этой стороне реки лес был реже и одни сосны. Этот «малый» зал целиком был отдан волейболистам и потому стал называться «волейбольным». Вот — оказывается, недостаточно. Эта площадка счастливая. Эта толстая Тезя строит из себя классную даму, всем делает замечания. — Мне показалось, у тебя такое лицо… Как прошла консультация? — Хорошо. Кроют меня почем зря. Она, говорит, была против этого знакомства, но она же Сергею не указ! Ну, дружили они, ходили-гуляли, а потом разошлись. Она вся была какая-то угловатая, сухая, и голос у нее был резкий и слишком громкий и самоуверенный для девушки.

12 Последнее перед сессией собрание НСО было необычайно многолюдным. — Он погиб в финскую… Помолчав, она спросила: — Дима… Можно я буду писать тебе? — Конечно, Валя.

В этой трудной и трудовой жизни Андрей быстро повзрослел и стал для отца помощником и другом.

Спартак сел рядом с Вадимом на стул. Козельский входит. Там уже стоял Лагоденко — коренастый, короткошеий, в темно-синем кителе. И вышел на лестницу, свежо пахнущую известкой. Андрей остался ночевать у Вадима.

— Белов здесь? Выйди-ка на минуту! Вадим оделся, уложил спортивные штаны и тапки в чемоданчик и вышел в коридор.

Болельщики врываются на площадку, пожимают руки Сергею, Вадиму, Бражневу, всем, кому успевают. И многие вспомнили о своих встречах этого сурового военного года, только Левчуку трудно было что-нибудь припомнить.

Сценарий, между прочим… — Да, я знаю, — сказала Лена. Вовсе не в том. Даже, прости меня, пошловатый.

«Мне хорошо», — подумал Вадим, усмехнувшись. В начале года Спартака избрали секретарем курсового бюро. — Это же позор! Черт те кто будет печататься, а ты не попадешь? Позор! Я, больной, и то работаю, глаз не смыкаю. Да, на родине! Ли Бон заговорил что-то невнятно и взволнованно, тонким голосом.

— Он искоса взглянул на Вадима и нахмурился. Мы так и говорим профессорам: «Свои люди — зачтемся». :

Лагоденко часто говорил Вадиму: «Что ты возишься с этим павлином? Это не товарищ для тебя». Андрей стоял в группе незнакомых студентов, тоже делегатов; он был в кожаном коротковатом — верно, в отцовском — пальто и в сапогах.

Вот и пришлось на лекции, к сожалению. Коронный удар Сергея! Мяч вонзается в защитника и застревает у него в руках… Игра идет все быстрей; химики забивают первое очко, но Сергей сейчас же забивает два.

Тысячные колонны стекаются к Красной площади. — Нет, он уже второй год секретарем, — сказал Андрей.

— Да, тошно! Если ты все знаешь, тебе, конечно… — Я знаю, что ты вечно прибедняешься, вечно хнычешь… — Как тебе не стыдно! — шепотом возмущалась Галя.

Мы с ним в общем очень дружны. После лекции Вадим ушел в Ленинскую библиотеку и работал там не вставая до самого закрытия — до одиннадцати вечера.

Однажды во дворе больницы Вадим встретился с Валей.

Москвы-реки еще не видно, но уже чувствуется ее свежее дыхание, угадывается ее простор за рядами домов. — Посоветуемся с нашим парторгом. Никак нельзя. — Все вы обещаете, знаем! — говорил при прощании Пашка Кузнецов, слесарь из инструментального. Это вы называете положительной оценкой? — В некотором роде. А другие говорят, нечто эпохально-гениальное. Как он не догадался! Конечно, надо было послать ее к Левчуку… Может быть, никто и не придает особого значения тому, что он отпустил ее. Сережка тоже мне проиграл и сказал, что он нарочно поддался, потому что я именинник. — Мы в институт идем. — Ну! Нестеров, значит, ушел! — Он-то давно ушел. Я не в укор, не в укор! Просто я вспоминаю нашу жизнь. В день поездки к Андрею Вадима разбудила соседка, как он просил, в семь часов утра. И снова Вадим видел ее немолодое, светлоглазое, в сухих морщинках, родное лицо. А это замечательное дело! И давно осуществляется? — Да нет еще. — Медведь с медведицей. Федор Каплин тряс ему руку и повторял возбужденно: — Я же говорил! Вы помните, что я говорил про Палавина? Я сразу сказал… Аспирантка Камкова пела томным, носовым голосом: — Чудесная, чудесная работа! Вы удивительно определили эти три сценические особенности! Очень тонкий анализ! Спасибо, настоящее спасибо вам!.

Лагоденко прошептал Вадиму на ухо: — Хороший реферат, честно говорю. Веру Фаддеевну Вадим нашел очень изменившейся — она постарела, стала совсем седая.

Троллейбусные пассажиры тоже прильнули к стеклам, заговорили возбужденно и непонятно, наперебой: «Давно пора… Взрывают… Первый день?» Палавин бессознательно смотрел в окно. Он собирался сразу поступать в институт, — а я уже была студенткой, — и он расспрашивал меня о студенческой жизни, об экзаменах, о приеме, о наших вечерах, обо всем этом.

Ведь мы знаем друг друга уже третий год, а представь себе, она только четыре раза была у нас в общежитии. Улучив минуту, когда никто не мог его слышать, Вадим сказал Сергею тихо и раздраженно: — Что ты строишь из себя корреспондента агентства Рейтер? — Что-о? — изумился Сергей. По тому презрительному выражению, которое появилось вдруг на Мусином лице, Вадим понял, что они пришли наконец в заготовительный цех. :

Он зевнул и поднялся, чтобы набить трубку.

Она заметно состарилась, сгорбилась, черные волосы ее потускнели, но она все такая же — та же необычайная для ее рыхлой фигуры подвижность, та же привычка разговаривать шумно и неустанно, перебивая других.

Я еще на работе. Но где река? Вадим пошел вперед по догадке.

Чем это вы увлеклись? А, зодчие прошлого века! — Где-то я видел это здание, — сказал Вадим. Клубный совет, как водится, покритиковали, досталось и замдиректора по хозчасти, который второй год обещал студентам бильярд и инструменты для духового оркестра; потом обсуждали программу новогоднего вечера и избрали для подготовки этого вечера специальную комиссию. Но самым неприятным было ощущение того, что сейчас он вел себя с Козельским неудачно, глупо-задиристо и несолидно. Палавин, слушавший Крезберга с сумрачным, неподвижным лицом, молча кивнул. Потом встал с дивана и ушел в свою комнату спать. А все-таки вернуться ты должен. К Люсе Воронковой он относился в глубине души иронически, главным образом оттого, что не видел в ней женщины. Он чувствовал, что и мать и даже маленький Сашка слушают его теперь только для того, чтобы сделать ему приятное. Вот корень всего. Последние пятнадцать лет он работал директором школы. Прямо привязался, какой-то дурак… Вот без всяких философий я бы уже цели достигла! — Лена засмеялась, очень довольная. Потом они начали шептаться и все время улыбались. Это было остроумно на первом курсе. За чаем Люся по секрету рассказала Сергею, что его хотят выдвинуть на стипендию имени Белинского. А потом он сказал, что все это балаган, что его хотят женить насильно, но это не выйдет.

— Это не важно. Дай, я возьму тебя под руку. Несколько человек заговорили сразу, вперебой: — Что ж, это общество — для избранных? — Да прав он! Слишком нас много… — Ну и хорошо! — Чепуха, не в количестве дело! — А кто будет отбирать, не Палавин ли?.

— Минуточку. Войдя в аудиторию, Козельский поздоровался со всеми кивком головы и быстро прошел к своему столу. Сам он был спокоен, говорил шутливо: — Я же с немцами третий раз встречаюсь.

Ведь я никогда в жизни не пользовался шпаргалками. Гости уже поднимались, и Вадим чувствовал себя неловко. Что вы?! Откуда? Это же ходячая добродетель. В комнате стало тихо на минуту. Три ночи подряд Самгина перечитывал. — Ведь у Леночки вся жизнь впереди! И всю жизнь она будет работать, только работать. — Вид у тебя не слишком болезненный. :

Понимаете, надо сейчас вывесить, пока первая смена не ушла. Вадим почти не спрашивал ни о чем и только молча и с удовольствием слушал ее восторженные рассказы о том, как они жили в лесу, в палатках, и какие там были веселые студенты и интересные профессора, ботаники и зоологи, а в июне было много комаров, но потом они исчезли и появились грибы.

В это время из соседней комнаты раздался веселый, повелительный голос Лены: — Вадим! Можешь войти! Он взглянул на часы — прошло пятнадцать минут, на первое действие они безусловно опоздали.

— Запиши в книжечку, — сказал Вадим, усмехнувшись. — Я хочу сказать, Лена, что есть много… есть такие вещи, которые мы как будто прекрасно понимаем, а потом, в какое-то другое время, вдруг выясняется, что мы понимали их плохо, не всем сердцем.

В передних шеренгах боцманы — великаны, как один, обветренные, краснолицые, с могучими покатыми плечами. Вот, а потом… — Он вздохнул. Вадим сразу почувствовал, что речь Палавина произвела впечатление. Ведь как он мечтал сначала в эвакуации, а потом в армии об этом мирном рабочем столе, о книгах, о тишине секционного зала — обо всем том, что стало теперь повседневной реальностью и буднями его жизни! Уже ко второму курсу это ощущение полноты достигнутого счастья сбывшейся мечты стало тускнеть, пропадать и, наконец, забылось. Я свою сестренку налажу, она в два счета сделает. И молодежь чувствует это. Лена казалась чересчур красивой Вере Фаддеевне и чересчур уверенной в том, что ее любят. Потом он сел в кресло рядом с Вадимом и вынул из кармана какую-то свернутую толстую рукопись. Я учусь петь не для того, чтобы делать пение своей профессией. Кто-то из членов бюро предложил закончить прения и приступить к голосованию.

И я возмущен тем, что бюро комсомола находит возможным под видом обсуждения моего, так сказать, общественного лица выслушивать эту нелепую сплетню.