Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Готовый курсовой по металлорежущим станкам

Чтобы узнать стоимость написания работы "Готовый курсовой по металлорежущим станкам", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Готовый курсовой по металлорежущим станкам" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Но следы старого не исчезли полностью, они еще таятся в сознании некоторых людей, в их психологии. Был он счастлив, закончив эту картину? — Ну разумеется! — Так.

Доктор Горн стоял в коридоре перед ванной и курил. Соседка вдруг дернула Вадима за рукав: — Смотри, какой он желтый! — Что? — очнувшись, переспросил Вадим и взглянул на трибуну. Спартак ждал его, прислонившись плечом к стене, и что-то торопливо дописывал в блокноте. Она шла быстро, чуть сгорбившись, и вид у нее был очень деловой. На всех перекрестках продаются мандарины, их очень много в этом году. А после уроков они занимались «закалкой воли»: ходили по каменному парапету набережной, расставив руки для равновесия. Есть в тебе что-то такое… фальшивая какая-то, интеллигентская щепетильность. — Он равнодушен к советской литературе. Он пожал руки всем, кроме Вадима, которого словно не заметил. Прежде, когда между ним и Леной еще ничего не было, он с удовольствием приходил на вечеринки, и ему было достаточно посидеть с друзьями, пошутить и повеселиться со знакомыми девушками, которых было много. Здравствуй, Петр Савельевич… Нет, ничего не говорил… Ну… Сколько тебе, двух человек? Ладно, вечером на партбюро… Нет, сейчас не могу… Я ими не распоряжаюсь, все! Вечером, да! — Он бросил трубку.

— Брэк! Брэк! — закричал Спартак, оттаскивая Вадима за рукав. Вадима кто-то окликнул. Все кружковцы уже разошлись, и в комитете был один Кузнецов.

Да, главным образом он скучный от этого и еще от некоторых, менее важных причин.

Вам бы только нарисовать и получить деньги, да? Нехорошо это, такой молодой и уже обюрократились. Я это там брякнул сглупу, когда на заводе у парторга совещались, — дескать, можно такую лекцию провести, а Кузнецов сейчас же на ус намотал.

Тебя, кажется, не было в то лето в Москве? Да, ты поехал куда-то в Армению… Он жил один, я помогала ему, готовила, стирала кое-что, одним словом… Одним словом, было очень хорошо все и весело! Он и тогда писал пьесу из студенческой жизни.

Даже Дона Анна: она, кажется, упала в обморок… Лена изредка что-то записывает. Лена представила Вадима: — Вадим Белов, тоже будущий педагог и наш общий друг.

— А ты, пожалуйста, ничего у меня больше не проси! И делай свой свитер где хочешь! Сергей не ответил и продолжал с аппетитом есть котлеты, густо намазывая их горчицей.

— Ты к нам пришел… просто так? — спросила она тихо. — Так будет спокойней. Нет, его слушали не внимательно, — его слушали вежливо. Кто-то торопливо, стуча ботинками, подошел к скамье. Со всеми подробностями рассказывалось о том, как торжественно передавал Спартак Галустян подшефному колхозу привезенную библиотеку; как Мак Вилькин проводил в колхозном клубе сеанс одновременной игры в шахматы и проиграл одному пятикласснику; как студенты участвовали в районном лыжном кроссе и Лагоденко пришел первым, но сломал на финише лыжи; как профессор Крылов научил Нину Фокину прыгать с трамплина; как Мак Вилькин потерял очки и стал после этого таким красивым, что в него влюблялись все встречные девушки, и как он решил совсем не носить очков и отпустить бороду, чтобы стать окончательно неотразимым, и так далее, без конца.

Впрочем… Нет, кажется, есть. — Простите, какая комсомольская организация? — Комсомольская организация нашего завода. — Да? Жаль… — Она замолчала на мгновение. Потом он вновь заглянул в комнату и таким же разгневанным голосом крикнул: — Без двадцати семь! На письменном столе Вадим увидел записку: «Задержусь на работе, собрание. :

Она отодвинула тарелку и встала из-за стола. Потом он начал краснеть, лоб его заблестел, и он вынул носовой платок, но вытер почему-то подбородок.

Пять лет не спрашивал он деловитой московской скороговоркой: «На следующей не сходите?» И когда он теперь спросил об этом, голос его прозвучал так громко и с таким неуместным ликованием, что стоявшие впереди него пассажиры — их было немного в этот будничный полдень — удивленно оглянулись и молча уступили ему дорогу.

Избегает острых проблем, споров, а советская литература у него и вовсе в загоне: это, дескать, не научный материал, не дает, мол, «фактических знаний».

Звездное небо опустилось над городом, дыша на него пахуче и влажно — весной.

— Я должен был сообщить вам следующее: вчера я разговаривал с директором по поводу нашего общества, и он сказал, что им получено в министерстве разрешение на… — Козельский выразительно умолк на мгновение и произнес торжественно, выделяя каждое слово: — …издание — отдельного — сборника — научных — студенческих — работ! Объемом до десяти листов, товарищи.

В комнате остался неубранный праздничный стол, запахи вина, мандариновых корок и сладкий, ванильный запах пирога.

И тоже стал кричать: где, мол, основания, попробуйте доказать и так далее. Она была оформлена замечательно, со множеством акварельных рисунков и карикатур, сделанных искусной и трудолюбивой рукой. — Доброе утро, Вадик! Ты уже готов? — Я давно готов. — Палавин? Черт знает что… Так. Его лыжи, облепленные снегом, лежали рядом. — Ладно, Андрюша. — Папка! Можно нам доехать до Маяковской? Мы опаздываем в театр, а это Вадим Белов из нашей группы, познакомься! Человек в шляпе молча пожал руку Вадиму и сказал без особого сочувствия: — Опаздываете в театр? Это неприятно… Я не знаю, спросите у Николая Федоровича, если он согласится, пожалуйста. Ты прочти сейчас мой набросок, а после НСО поговорим. Сизов ушел в ополчение, все четыре года он провел на фронте. Все было размечено по часам: зарядка, еда, работы для института и для дома, даже принос воды из колодца. Он решил, что под этим предлогом он сможет уйти скорее. Случай с Палавиным научит нас больше интересоваться личной жизнью друг друга, заставит серьезно подумать и над своим поведением, отношением к жизни. — Знаешь, ты сегодня ужасно скучный и неоригинальный. Теперь, зимою, все здесь казалось чужим, впервые увиденным: вокзал, переполненный военными, заколоченные ставни дач, пустые, холодные под снегом поля… И все-таки это было Подмосковье! И где-то совсем близко — Москва! В первый же день Вадим взял увольнительную и на пригородном поезде поехал в Москву.

Вы успеете. — Отчего же вы там молчали? Критиковать в коридоре, с глазу на глаз — это, мой друг, немужественно.

Возможно, что и с Сережей у него какое-то недоразумение из-за этой Лены. Лесик, ставший после Лагоденко старостой комнаты, отчитывал Мака за то, что тот очинил карандаш прямо на пол. Во время перерыва Сергей подошел к Вадиму и Лене. «Слышал он или нет? — думал Вадим.

Лена пожала плечами и взяла в рот конфету. Он знал Вадима хорошо, а Вадим его еще лучше, потому что уже полгода слушал его лекции по политэкономии. Скажите, а почему я вас на собраниях никогда не видела? Вы разве не в нашей организации? — Нет, Муся, я студент. Что бы вы ответили тому дяде? — К делу, Лагоденко! — Не волнуйтесь, это тоже по делу. :

— Ну-с, я покидаю вас, юноши.

Издали. Это та ржавчина, от которой нет спасения. — Обо мне что-нибудь? Он обладал странным чутьем, странной догадливостью на этот счет. — Ну нет, без меня не уедете! — крикнул он, толкая Вадима кулаком.

Вадим видит вдруг Андрея и Олю; их не было днем, и Вадим уже решил, что они не придут.

Никогда с ним не было таких историй. Отношения между ним и профессором, и без того натянутые, обострились за последнее время до крайности. Он чувствует, как тело его напряглось, точно налито бешеным, злобным желанием ударить по мячу всей мощью руки, всем весом пятипудового тела, ударить так, чтобы мяч несся со свистом, как снаряд, чтобы он прошибал блок, валил кого-то навзничь, друг на дружку… На втором номере Вадим добывает своей команде три очка. Профессор Борис Матвеевич Козельский выглядел довольно молодо для своих пятидесяти с лишним лет. Всю неделю над рефератом сидел. Она ушла и была уже далеко, наверно, ехала в троллейбусе. Простилась кивком, даже не сказала «до свиданья!». Она говорила о том, что речь Лагоденко была хоть и очень эмоциональна, но абсолютно ошибочна. Он стал мелким «панамистом». Вадим слышал ее голос за спиной, даже шепот — она шепталась о чем-то с Ниной Фокиной, — потом смех. Профессор Андреев вышел из операционной с бледным, чуть растерянным, но улыбающимся лицом. И не только перед ленинградцами, но и перед москвичами из других вузов. Выслушав сердитое шипенье дежурного, стоявшего в дверях, они на цыпочках проходили в зал и садились где попало.

Вадиму он уже раз пять напоминал: — Насчет трамбовочки прошу… Не забыли? Вот-вот: как полштычка, так сейчас трамбовочкой… Работа наладилась по всему участку.

Слушайте! — Лагоденко сел на стул посреди комнаты. Я-то знаю, зачем это нужно. К своей матери — Ирине Викторовне. Они часто спрашивали его, отведя в сторону: «Что это у вас за дивчина в группе — кудрявая такая, все время смеется?» Он догадывался: «А-а, Леночка? Есть такая! — и шутливо предлагал: — Хочешь познакомлю? Чудесная девочка, веселая, поет замечательно».

— Какие у нее костлявые руки, смотреть противно! Вадим кивнул, хотя блондинка вовсе не казалась ему старухой, — наоборот, она казалась ему изящной, очаровательной женщиной. Вы не сомневайтесь. Ослепленный, задохнувшись от неожиданности, он рванулся вперед и на ощупь поймал шерстяной свитер. :

Он сердито повернулся к стене и натянул на голову одеяло. — Третьего дня я был у Кузнецова. Оба измучились вконец и почти не разговаривали.

Почему-то ему все время казалось, что Козельский сам в конце концов поймет многое, почувствует, разберется… Вот в чем, пожалуй, была ошибка. Голос его звучал слабо, почти невнятно. Палавин стал подниматься, перешагивая через ступени.

1938 год. На дворе лето, а они топят, дурачье… Комната вновь наполнилась хвастливым весенним звоном.

Он видит Кремлевскую набережную, залитую пестрой живой толпой демонстрантов, и кипящую в полдневном блеске Москву-реку, по которой медленно движется белый, украшенный флагами пароход: на верхней палубе играет оркестр, люди стоят у поручней и машут платками; и голубым контуром против солнца он видит Каменный мост вдалеке, а за ним, тонущую в солнечном дыме, уже не видит — угадывает — безбрежность Москвы. Трудность в их множестве, в странном сплетении встреч, обстоятельств, сказанных кем-то слов, в вечном непобедимом стремлении к лучшему и к новизне. Но Вадим завидовал этим юнцам — завидовал той легкости, с какой они разговаривали, шутили и дружили с девушками, непринужденной и веселой развязности их манер, их остроумию, осведомленности по разным вопросам спорта, искусства и литературы Вадим от всего этого сильно отстал и даже — он со стыдом признавался в этом себе — их модным галстукам и прическам.

Вадим остался один в комнате Палавина. Несколько секунд длилась пауза, потом Вадим спросил: — Ты пьян? — Я? Нисколько! — Сергей расхохотался.