Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Гигиеническая оценка естественного и искусственного освещения реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Гигиеническая оценка естественного и искусственного освещения реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Гигиеническая оценка естественного и искусственного освещения реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Чей-то густой, сытый бас — кажется, того толстогубого старшекурсника, что сидел рядом с Каплиным, — проговорил: — У французов есть совет для таких темных случаев — шерше ля фам.

Знакомый букинист, увидев Палавина, удивленно спросил: — Продаете Флобера? Вы же, помнится, так его искали. Нет, это не крен, а формализм чистой воды. — Вот кончу техникум — и уеду куда-нибудь далеко-далеко, в самую глушь, — говорила она. Он был сегодня почему-то при параде: в сером своем костюме и новом щегольском свитере голубого цвета. В этом ровном небесном свете терялись краски, оставались одни полутона и общий на всем налет дымчатой голубизны — одни дома чуть желтее, другие чуть сероватей. Дурак ты! — Был дураком — хватит! Они оба вдруг вскочили на ноги и стояли друг перед другом, словно собираясь драться. — Да? — Да. В комнате было развешано еще много разных плакатов, карикатур, торопливо состряпанных веселых стихотворений, а посредине стоял накрытый стол, составленный из трех канцелярских столов и блистающий великим разнообразием посуды вплоть до пластмассовых стаканчиков для бритья и некоторым однообразием закусок. Сам он был спокоен, говорил шутливо: — Я же с немцами третий раз встречаюсь. …И вот он стоит, запыхавшийся и не очень смелый, с только что зажженной папиросой в зубах, перед знакомой дверью.

Вадиму казалось, что, переселившись в общежитие, он будет дальше от матери, в чем-то неуловимо изменит ей. Вот увидишь, мама! И на каникулы — знаешь что? — Ну что, сын? — Мы поедем с тобой в дом отдыха.

Он испытывал такое чувство, точно сам перенес только что тяжелую болезнь, угрожавшую его жизни, и теперь все вернулось к нему — отдых, любимые книги, и февральское синее небо, и снег, которых он не замечал прежде… В один из первых же дней к Вадиму подошел в коридоре Козельский и спросил, как подвигается его реферат.

— Ты не своди весь разговор к этой истории с Валей. Значит, Ирина Викторовна на меня сердита? — Она очень нервная, — подумав, сказал Саша. — Я о тебе рассказывала, и ты приглашен заочно.

Минуточку, — неожиданно прервал Вадима Козельский.

— А ты все успел? — спросила Марина Гравец. Сейчас он старался танцевать как можно лучше, мягко и бережно вел Раю, вспоминал все новые, давно им позабытые па — ему казалось, что он хоть этим немного развлечет Раю.

Просили достать. Сережа, чародей, еще раз глубочайшая благодарность! — Козельский пожал Сергею руку, а тот, польщенно и горделиво улыбаясь, привстал с дивана.

— Нет, Вадька, я непримирим, понимаешь? — продолжал Сергей с жаром. — Ты покажи ребятам комсомольскую газету, — сказал Андрей, когда Кузнецов повесил трубку. Послезавтра. Кондукторша сказала, что надо ехать в обратную сторону… — А куда идет ваш? — Наш до Калужской, гражданин.

— Лена, знаешь что? — сказал Вадим порывисто и с неожиданной силой. Опять «стихами льют из лейки». — Палавин, ты должен говорить сейчас не о бюро, а о себе. Да и сам Вадим, который ожидал встретиться здесь с Леной, как-то вдруг потерял к вечеру интерес. Вадим не понял, в чем дело, и все первое действие он понимал плохо, потому что смотрел на сцену, а думал о другом. :

Но однажды осенним днем он понял, что это было ошибкой. Дескать, горе и страдания делают человека лучше, рождают в нем вдохновение, подвиг.

Вадим так и не переехал жить в студенческое общежитие, но проводил там целые дни и дома только ночевал. — Я, честное слово, не знал… Нет, ты серьезно? Палавин повернулся и, не отвечая, пошел вниз по лестнице.

Это была тихая, серьезная девушка, очень начитанная, хорошо знавшая театр, музыку. Просто он чувствует себя неловко, как говорится, пришибленно, потому и держится как-то особняком, мало разговаривает — это очень необычно для него и производит впечатление какой-то большой перемены.

Спартак никогда не получал на экзаменах меньше пятерки.

Это горе может быть большим или меньшим, а счастье — что-то абсолютное… — Еще Толстой отметил, — поспешно вставил знаток первоисточников Мак Вилькин.

Вызываются товарищи Палавин, Белов.

А не зря ли открыл он эту шумную кампанию, которая взбудоражила уже весь факультет? Может быть, надо было последний раз поговорить с ним один на один? А может быть, он вообще ошибается в чем-то. Он отвечал за жизни тысяч людей, за целость их домов. Он был похож на какого-то известного артиста. В глубине души Вадим признался себе, что ему даже не очень-то и хотелось идти в партком в одной компании с Сергеем. Так… — она устало усмехнулась, — житейская история. И все сразу притихли: просто потому, что когда говорил Лагоденко, все равно никого больше не было слышно. Она уехала в Харьков. Они уже смеялись над этим когда-то, в свое время, может быть в одно время с ним, Вадимом. — Она вам мешает, — сказала Пичугина. — Ты не своди весь разговор к этой истории с Валей. В институте он изредка печатал в стенной газете стихи и фельетоны, подписываясь «Сергей Лавин». — Да что вы напали на него? Учителя! — сказал Вадим, решительно шагнув к Лагоденко. Я не знаю, для чего это делалось. Сдать-то он сдал, но с трудом, у него почти не было конспектов лекций… — Да, Вадик, тяжеленько… — сказал он, вздохнув. — Это как вам угодно. И все они были счастливы этой теплой апрельской ночью, все они любили кого-то и были любимы, и у всех впереди была весна, первомайские праздники, летний отдых со знойным солнцем и речной свежестью — все, все прекрасное было у них впереди… Педагогическая практика в школе подходила к концу.

— А все же… — Раюша! — Валя взяла ее за плечи и покачала головой. Ну, в субботу — хорошо? Ее правдивые, ясно-карие глаза стали вдруг очень серьезными, на мгновение почти испуганными.

Консерватор! — выйдя из Бриза, возмущенно сказал Балашов. Всю неделю над рефератом сидел. — Пойдем, Вадим? — спросила Лена. — Ведь у Леночки вся жизнь впереди! И всю жизнь она будет работать, только работать. Вадим направился в душевую. — Лена, — сказал Вадим, — а почему ты пошла в педвуз, а не в консерваторию? — Ты, Вадим, не понимаешь! А как я могла пойти в консерваторию, когда у меня еще не было вокальных данных? Это ведь не сразу выясняется.

Во-первых, для того чтобы завоевать расположение бюро, а во-вторых, чтобы присмотреть «кое-что» для своей повести. :

Есть предложение заслушать товарища Крезберга! — сказал Спартак оживленно.

Весь третий курс был разбит на небольшие группы и распределен по московским школам. — Вполне успеем! Конференция намечена на начало апреля.

Он пытался что-то выбрасывать на ходу, что-то сказать иначе, но много ли мог он изменить? Нет, конечно: еще и потому, что от сознания неудачи он растерялся, стал ненаходчив и боялся отступить от написанного, чтобы не нагородить и вовсе чепухи.

Я должна поговорить с Вадимом, и после этого ты все узнаешь. Могут так подумать? — Мало что могут… — Вот и не «мало что», а могут. По правде сказать, я знал, что ты придешь. А что там? Он рассказал. — Сергей пожал плечами и, обернувшись к Лене, сказал огорченно: — Ты видишь, какой он? Из-за своего этого ложного самолюбия, гордыни навыворот, всегда в тени остается. — Вы даже в воскресенье не можете забыть о делах! Будь здоров, Дима. — Ко мне приехал товарищ, а она… Да черт знает, у тебя есть вообще мозги, Елка? Вадим, ты извини меня. Лагоденко вспомнил, как он встречал 1943 год на фронте. День был безветренный, не по-зимнему теплый. Андрей вышел на веранду и, вернувшись с охапкой дров, с грохотом бросил ее на железный лист возле кухонной печи. Она, очевидно, считала, что чем невразумительней выговаривать, тем будет выходить правильней, и так ворочала языком, точно у нее был флюс. В пьесе было много смешного, но Вадим все никак не мог сосредоточиться и понять, над чем смеются. Были приглашены с других курсов, пришли и заводские комсомольцы; они терпеливо сидели на стульях, вполголоса переговаривались и почтительно поглядывали на эстраду.

Тогда испытываешь то удивительное чувство обновления, какое бывает весной, когда впервые после долгой зимы выедешь за город, в зелень.

Он сказал суховато: — Я пришел, Муся, заниматься, а не на вечер танцев. Лагоденко прошептал Вадиму на ухо: — Хороший реферат, честно говорю. В третьем магазине заболел товаровед. — Очень долго… — Да, это всегда накануне экзамена.

«Это уж, — решил он, — любая аудитория должна принять хорошо». Голос его гудел непрерывно и успокоительно. — Нашел причину! До «этого» добежать тут две минуты, и в «Гастрономе» есть автомат, и на углу. :

— Вадим только что из больницы, — сказала Рая. Может быть потому, что в последние дни танцевали и дурачились вдоволь, а может быть потому, что всем этим юношам и девушкам, так хорошо знакомым между собой, невольно хотелось в этот вечер говорить о самом волнующем, самом душевном.

— Надо послать Белова, — повторил Палавин, садясь. Но дело в том, как об этих недостатках говорить, в какой форме. И виновата в том, что мой брат так дурно воспитан.

Здесь работает наша лучшая комсомольская бригада… токарей!. И он злился на себя и на запаздывающий автобус, на бюро погоды и на то глупое и отвратительное чувство стыда, которое охватило его.

Лично для меня все его поведение с Валей только последняя черта на его подлинном портрете. Вадим молча слушал, идя рядом с ней и держа ее под руку. 22 июня. В коридоре шум этот усилился; стеклянная стена ЦИСа непрерывно позванивала. — У нас Саша! — Иди сюда, Саш! — Да где он? Бросились искать Сашу и через минуту приволокли из зала упирающегося и покрасневшего от смущения мальчика, в зеленой курточке и коротких штанах с пуговицами под коленями. А повесть я переделаю и закончу. — Видите ли, я не люблю соревнований, участники которых перемигиваются с судейской коллегией. — Вы знаете, этот разговор для меня неожидан! — сказал он, когда Вадим кончил. В марте я кончаю повесть, мне кажется, она удается. В интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных постороннему глазу, трудноуловимых оттенков — будто бы незаметных, а на самом деле очень значительных… Ее ли он обманул? А может быть, он обманулся сам — любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило жестокое разочарование… Ничего не известно. У Сретенских ворот он поднялся: — Ну, будь здрав! Мне тут сходить. Собрание шумное будет, вот увидишь! Ведь не только о Лагоденко будут говорить, но и о Борисе Матвеиче, а его и так кое-кто недолюбливает.

Весь день под внешним спокойствием Вадим скрывал мрачное, утомлявшее его напряжение. А ты не любил ее, я знаю. Но теперь, поднявшись, он неожиданно вышел к столу, за которым сидел Спартак, и прямо перед собой увидел групоргов и Палавина.